Скулеж и мольба.

⊹──⊱✠⊰──⊹

      В первый раз я увидел его, когда бился в истерике возле холодной родительской могилы. Мне тогда только исполнилось пять, наверное, за неделю до смерти семьи. Мои дрожащие руки крепко цеплялись за морозное надгробье, словно ничтожные детские силы позволят мне вырвать этот кусок гранита из мокрой земли. Тогда было холодно, на Сеул опустились аномальные дожди, что наполняли каждую выпуклость земли водой, как чащу Диониса. Моих слёз было наравне, кубы чистейшей солёной жидкости.       Сону тогда стоял в чёрном выглаженном костюмчике от диор, точно не помню, но он выглядел так дорого. Как древняя фарфоровая кукла, что передавали по наследству для большей сохранности. Он стоял возле своей матери, красивой женщины, с которой у меня день рождения в один день. Ей было тридцать пять, когда мне только стукнула седьмая часть её лет. А отец Сону, угрюмый, словно его-таки заставили появиться на похоронах собственной троюродной сестры. Да, мы родственники благодаря дедушке, что умер ещё в девятом году.       Они все похожи между собой, есть общие черты, но кроме меня. Я другой, я изгой благодаря отцу-японцу, в которого бездушно влюбилась мать.       Дождь капал сильнее, пропитывая мои русые волосы насквозь, на меня, наверное, смотрели как на психа… Но взглянул бы я на них, когда их родственники бы давились сырой землёй и лежали в бархатном общем гробу?       Потихоньку толпа пришедших уменьшилась, рассасывалась на глазах и только лишь семья Кимов стояли, как солдатские пешки и смотрели на меня. Отвечаю, взгляд отца Сону пропитан изморосью. Словно в своей жизни он видел всё и хотел, чтобы его путь повторили остальные. Я слышал негромкие разговоры за спиной и смущённые шажки в мою сторону. Они не были тяжёлыми, лёгкими, словно даже и не продавливали сырую землю.       — Рики, — меня трепали по промокшему плечу, как собачонку, и развернули к себе. — Я Сону, — он улыбнулся тогда больше испуганно, чем искренне и неловко.       — Что тебе надо? — проскулил я и покосил на него свой туманный взгляд, чтобы вызвать большего страха.       — Ты такой смешной, — он хмурил светлые брови и протянул свою тонкую юношескую ладонь. — Ой, прости… — видимо, его не учили состраданию, ведь улыбка на пухлых губах вызывала у меня раздражение. — Я твой какой-то там брат, пойдём с нами, мы твоя новая семья.       Мир рухнул, упал прямо перед ногами с возможностью растоптать его в крах. Я посмотрел ему в кофейные глаза и по моей щеке скользнула единственная, одинокая слеза.       — Ты мне не нравишься, — прохрипел я, но взялся за руку, почувствовав, насколько она ухоженная, пропитанная дорогими кремами. «Ему же только десять…» — подумал тогда я.       — Мы априори не можем всем нравиться, — он пожал плечами, а его пальцы скользнули по моей детской коже.       — Ботаник, зануда, откуда вы вообще здесь взялись, — мой голос был до того севшим, что напоминал сиплую старость. А Сону лишь пожал плечами, поправляя свой дорого деланный пиджак.       Возможно, мне не стоило по-детски верить и в ответ сжимать бледную руку. Но моё отчаяние пробиралось глухим стоном по воспалённым от криков лёгким. Мне нужна была помощь, я жаждал её и был в самой глубинке души рад выпавшей с небес возможности.       Они жили в Северной Каролине, городе Шарлотт, о котором я слышал впервые. Мои знания в пятилетнем возрасте превосходили сверстников, моя грамотная корейская речь сбивала воспитателей и нянек в детском саду, когда я, как настоящий взрослый, грубил им вместо ответа. Сону, кстати, тоже говорил на своём родном, болтал без умолку, пока я вжимал свои короткие ноготки в колени. Мне не нравилось слушать его, дотошный и слишком начитанный. Как вообще родители понимали его?       — Сону, успокойся, ты его пугаешь, — Даниэла, так звали мою дорогую тётушку, обернулась и нахмурила крашенные брови. — Рики, малыш, ты готов жить с нами? — она говорила с искрой доверия в глазах, и я поджал губы.       Получилось ответить только тогда, когда мы приехали в мой родной дом, чтобы собрать документы для усыновления. Как я понял, займёт это больше недели, а пока я буду свыкаться с новой семьёй в Сеуле. Мне тогда было всего пять, разве это возраст для серьёзных решений? Детская комната, завешанная плакатами мультигероев и заставленная коллекционными игрушками, обдавала холодом и воспоминаниями последних дней. Я понимал как взрослый, понимал как тот, кто лишился семьи, что больше того тепла не учует моё маленькое сердце.       Сону бродил по моей комнате, с любопытством рассматривая каждую мелочь и делая неспешные шаги. На полке возле письменного стола стояла единственная книга Антуана де Сент-Экзюпери «Маленький принц». Мама обещала прочитать её в воскресенье вечером, чтобы в детском саду было чем похвастаться. Длинные пальцы Сону прошлись по корке, зацепляя произведение и раскрывая на первых страницах.       — Ты читал её? — его глаза блестели.       — Я всё ещё плохо разбираю хангыль, — признался я, раскрывая свои слабости, а Сону лишь качнул головой.       — Я могу почитать тебе сегодня перед сном, хочешь? — ему самому было интересно узнать меня и познакомиться. Но, честно, продолжал смущаться и раздражаться одновременно. — Папа сказал, что мы останемся здесь до конца месяца, чтобы разобраться с документами и сделать тебя моим братом, — Сону улыбнулся, так нежно, что в груди защемила надежда.       — Я хочу жить здесь и хочу к родителям, — я расплакался и кинулся в тёплые, но совершенно незнакомые объятья. Они грели почти как материнские. Слезы смочили плечо домашней голубой футболки. Сону бережно гладил меня по волосам и шептал тихое «всё будет хорошо, я обещаю тебе».       В ту первую ночь он читал мне маленького принца, я лежал на его плече и слушал голос, подобный пению молодого соловья. Его речь до боли приятная, словно настроенная и без помех.       — «Король повёл рукою, скромно указывая на свою планету, а также и на другие планеты, и на звёзды. — И всем этим вы правите? — переспросил Маленький принц. — Да, — отвечал король», — а Сону читал увлечённо, выдавливая из себя сухую речь короля.       Он не напоминал мне мать, совершенно никого из близких мне людей. Словно особенный, дарованный за смерть родителей. Сону тот, чьё лицо, чьи руки и чью манеру речи нельзя забыть. К нему привыкаешь, как к мягкой игрушке в глубоком детстве, которую душишь своими объятьями. И сколько бы я за день тогда не сказал «раздражаешь», в глубине души это бессовестная ложь. Мне не стыдно, что каждый день до отъезда я хамил ему и ёрничал, хотя по ночам закрывал глаза только под его чтение.       Сону Ким-Ривера — его фамилия двойная, ломающая для меня пятилетнего ребёнка язык. Ким — от Тэуна, моего троюродного дядюшки, а Ривера от Даниэлы, что на одну половину американка, а на вторую — кореянка. Честно, её внешность больше европейская, но разрез глаз родной азиатский.       Дом, что принадлежал моей семье оставили без хозяев. Как пояснил Сону, доступным для меня языком «Когда тебе исполниться девятнадцать ты сможешь переехать в него обратно». Меня это порадовало, ведь расставаться со своим гнездом — тяжесть на сердце и горячие слёзы на щеках.       Мне оставили фамилию Нишимура, во рту она смаковалась куда приятнее, чем американский слог.       Ри-ве-ра.       Они жили в пригороде Шарлотта, в красивом и величавом коттедже, в коих я ни разу не бывал. Мои родители никогда не бедствовали, но и денег на подобную роскошь не находилось. У меня было всё, что делало меня счастливым, но в конечном счёте я остался пустым, как цветочная потрескавшаяся от времени ваза.       Мои эмоции трепетали, когда я с маленьким чемоданчиком ступил на порог. Казалось, на время было забвение, отречение от бывалых чувст. Хотелось только исследовать, питать свое любопытство, рассматривая каждый вычурный угол. Сону всегда рядом, он смеялся, держал меня за плечо и рассказывал, но из-за вредности я пропускал все мимо ушей.       — Рики-Ники, осторожней, не упади на лестнице, — не знаю от чего и как он придумал мне прозвище, но звучало цветасто и по-живому. Не просто «Рики», а Ники, что полным именем величалось как Николас. — Dad, look for a nanny, I don't wanna hang out with 'im, — я не почувствовал и оттенка усталости в его тоне, не предал значение и, как заведённый, поскакал следом.       Каждый раз, когда Сону переходил на более родную для него речь, мне казалось, словно он закрывался от меня, выстраивал стены и хотел сохранить секрет.       Мои руки вечно цепляли его ухоженные ладони, лишь бы прикоснуться и почувствовать бархат. И он не сопротивлялся, только из раза в раз повторял ту фразу, немного искажённую раздражением.       Они все разговаривали на английском, на чужом непонятном языке, тем самым душа меня и заставляя чувствовать себя ничтожеством. Приходили люди, коих я не знал, и все они другие… Совершенно, их внешность до боли непривычная, но Сону встречал всех с улыбкой. Я повторял за ним и перед самым сном, когда он украдкой читал мне книгу, интересовался кто это были.       — Папины знакомые, большие люди, они часто появляются в этом доме, — я аккуратно переслистнул страницу на следующую и выжидающе посмотрел на Сону.       — Я никогда их не понимаю, все все говорите на другом языке, — хмыкнул недовольно и лёг на тихо вздымающуюся грудь.       — Скоро тебе всё равно придётся учить новый для тебя язык, после лета ты пойдёшь в первый класс, а там все между собой общаются на английском, — несмотря на возмущения, Сону отложил книгу и сделал светильник чуть тускнее. — Папа сказал, что с марта тебе наймут репетитора.       — Я не хочу, — признание было шёпотом, невинным и детским. Но Сону лишь погладил меня по русой макушке и глаза его растерянно скользнули по всей комнате.       — Давай спать, новый день будет куда интересней старого, — а в его голове вновь «я не хочу с ним возиться».       Мне не нравилось заниматься с совершенно незнакомым человеком, я пытался убежать, спрятаться, но выходило куда хуже. Репетитор Джей — так попросил называть меня он — был хорошим, но я не принимал его, потому что рядом не было Сону. Всё то время, что я ломал язык на речи, он находился в школе. И я хотел быть рядом. По вечерам я плакал от того, что весь дом сходил с ума: Тэун говорил со мной исключительно на английском, Даниэла давала поблажки, а Сону напросто сидел за уроками в своей комнате. Я жался к двери ухом и слушал, как он читал очередную статью на латыни.       — Сону, открой пожалуйста, — но меня игнорировали, и я засыпал под самой дверью.       Утром мои глаза встречались с привычным бежевым потолком, ведь Сону забирал меня к себе, несмотря на усталость. Я даже не мог представить насколько ему сложно тащить себя по учёной тропе. Мне он казался безумно умным.       Наверное, только ближе к первому классу я начал понимать их, фразы на долго оседали в моей голове. Я старался разобрать каждое слово или хотя бы выставить прототип. Обращался к семье на непривычном ко мне языке, а к Сону с его позволения и сверхсекретности на корейском.       Моё домашнее задание мы делали вместе, ведь Джей не мог приходить по вечерам. Наши уроки сократились до двух часов на выходные дни. Я сидел у Сону на коленях и в прописях вырисовывал английские буквы. И четко помню это зловещую «Q», хвостик которой напоминал пиявку. Мы смеялись, когда я выводил её на листке.       — Нужно обвести кружочком, тот предмет, который написан в задании, — его речь мне хотелось вкушать и понимать, я врезался в каждое слово, напрягая мозги на перевод. — Ищи мячик на картинке, — подсказал.       В первом классе мне исполнилось шесть, а Сону за лето — одиннадцать, и казалось, словно его интерес пропал ко мне. Ответы стали сухими и порой невнятными. И во втором семестре, ближе к марту я не вовремя вошёл на кухню. Тяжёлая рука Тэуна прошлась про бледной щеке, оставляя красный, пытающий обидой след. На кукольные блестящие глаза навернулись слёзы, и Сону осел на пол. Я хотел ему помочь, но мои колени задрожали, как на смертном одре.       — Сону Ким-Ривера, немедленно поднял голову и посмотрел мне в глаза, — тогда я понимал всё, но слёзы страха блокировали восприятие. — Что значит ты устал? Ты мужчина, о какой усталости может идти речь? В кого ты такой немощный, — хотелось выкрикнуть, что Сону отнюдь не слабый, а его стремлению нужно завидовать. — Я не давал обещание сестре, но тем не менее я хочу сохранить то, что от неё осталось. Мы не были с ней близки и я чувствую вину за это. Ведь в нашем роду жизнь скоротечна, она умерла в аварии точно так же, как и твои бабушка с дедушкой. У Рики нет тех, кто бы позаботился о нём и оказал поддержку, понимаешь? Ты слишком эгоистичный и избалованный ребёнок, росший всегда во внимании.       Моё сердце билось жадно, с остановками и глухими ударами, кажется, дядюшка заметил меня, и я заполз за холодильник. Тело окутало параличом, а все звуки застряли в воспалённой глотке. Даниэлы не было в доме, она уехала на встречу, и я остался совсем один.       — Пап, я правда не могу больше, пожалуйста, найми ему няньку или кого-нибудь, чёрт возьми, — ещё одна глухая пощёчина и дотошный всхлип.       — Либо закрываешь рот, либо из-за того, что у тебя опухнет щека, мы поругаемся с твоей матерью, ты же знаешь, она против насилия, — Сону сидел на полу, а его взгляд был наполнен стеклом и раздражением.       Он устал, тянул на себе отличную учёбу, игры со мной и уроки. Всё слегло на его плечи без возможности избавиться. Ведь Сону только одиннадцать и его жизнь должна быть наполнена простотой и беззаботицей. Я никогда не замечал рядом с ним кого-нибудь в школе, он всегда один и на первых партах, ждал меня, а потом мы шли в столовую. Его одноклассники в особенности девочки обращали на меня дотошное внимание и каждый раз кричали «привет, Ники», мне это льстило и я улыбался. А Сону, крепко взяв меня за руку, отводил от чужих глаз.       Его отец покинул кухню, а сам он поднялся с колен и механически пошёл к выходу с глазами наполненными слезами обиды и усталости. Я схватил его за руку, но меня отдёрнули, как ненужную вещь.       — Не подходи ко мне, — отчаянный рык побитого животного и боль глубоко в сердце. Я заплакал, как младенец, испуганный непонятными снами, и глядел ему в дрожащую спину.       Наши отношения не изменились, потому что даже через глубокую обиду я лез к нему, а ночью, засыпая уже в своей комнате, слушал его всхлипывания. Он выл от тяжести, от боли и собственного ничтожества. Его чувства мешались, и где-то глубоко в себе я верил, что ко мне Сону всё же питал что-то нежное и братское.

⊹──⊱✠⊰──⊹

      Сону Ким-Ривера — мне нравится называть его полным именем и слушать скулёж из пухлых покрасневших губ. Ведь ему в ответ импонирует вкушать мой корейский шёпот над самым ухом. И честно, даже сейчас, когда я бессовестно держу его за шею и вдалбливаюсь в оттопыренную задницу, он льет слезы. А мой переполненный подростковыми гормонами организм воспринимает это как нечто возбуждающее.       Как только мне исполнилось шестнадцать наши отношения перешли черту аморальности. Моя привязанность к нему нездоровая, а его ответы на моё внимание — влечённые, словно он ждал. По документам мы сводные братья, а по крови питаем малость родства. Но даже осознание о неправильности действий отходит на второй план. Ведь сексуальный интерес куда значительнее; я всё ещё подросток, а Сону студент, что в сентябре должен поступить на факультет своей мечты. Он отсрочил свою учёбу на два года, вовсе не говоря причины, да и мне всё равно. Главное, что Сону рядом.       В шесть лет моя привязанность сродни простому отсутствию внимания, а в шестнадцать она идёт по наклонной. И обоих устраивает, верно?       Я никогда не думал, что первый раз займусь сексом с человеком, что заменил мне семью. В мой день рождения, девятого декабря, когда гости разошлись, а в коттедже остались лишь мы вдвоём. Родители — да, я называл их уже теперь не по именам, а как следует — уехали в гостиницу, чтобы не мешать подростковому празднику. Честно, всё напоминало мне клишированные американские сериалы про школьников. Думаю, оставшись в Корее, я бы и никогда не узнал, что такое «real party», менталитет родной страны чужд этому.       Сону не пьёт, как говорит, его рвёт от одного только запаха алкоголя. Но тогда под утро ему было всё равно, когда мои пропитанные дорогим виски губы терзали его, а руки во всю раздевали горячее тело. Наши пропорции противоположные, когда я вымахал под шесть футов, он остался при своих пяти с хвостиком. Я и раньше ловил себя на разглядывании его бёдер, пухлых и совсем фигуристых и талии переходящей в песочные часы. Но они стремительно оказались в моей власти.       Чаще всего мы занимаемся сексом в моей комнате, после очередной лекции по истории. Ведь именно этот предмет доводит меня до истерик, втаптывая мои хорошие оценки в дно. Сону объясняет грамотно, и я невольно вспоминаю, как в детстве он читал мне маленького принца. Его соловьиный голос окреп и обрёл грубоватую окраску, но спокойный образ послабляет. Пепельные волосы блестят на весеннем свету, а улыбка всё ещё измученная. Книга Антуана де Сент-Экзюпери стоит на полке, отстранённая от всех как трофей и воспоминание моего детства.       Его стоны побуждают меня к резкости, а всхлипы — к грубости, но я нежен с ним, потому что отчаянно люблю. Тонкие кисти тянутся к моему лицу, чтобы подтянуть на смазанный поцелуй. Я толкаюсь глубже и прижимаюсь к мокрым губам, слизывая солёную влагу. Сону скулит и смотрит мне в глаза, видно хочет что-то сказать.       — Рики-Ники, мама должна вернуться раньше, — шепчет он, а я хмыкаю. Даниэла не работает, зачем ей, верно? Она гуляет с подругами по торговому центру или по волонтёрским базам. — Чуть быстрее, — его мольба ценнее божьих сказаний, я прикусываю губу и повинуюсь, как пёсик за игривым пальцем.       — Раздвинь ноги шире, — я знаю, у него хорошая растяжка, а у меня ненормальный фетиш на неё.       Его лаковые коленки блестят, бледная кожа покрыта розовыми своеобразными пятнами, а на шее ближе к подбородку синеет засос. И моё самолюбие ликует. Я вновь цепляю его губы своими и нежничаю, облизываю и оттягиваю. Они сладкие, словно переспелая вишня, и, пухлые, как калорийная булка. Я беру его под бёдра и закидываю длинные ноги на свои плечи. Он выглядит незащищённо, но так прекрасно, ударяя своими вздохами под дых.       Это выматывает не хуже истории; мы начали за компьютерным столом, а закончили на моей кровати, даже не позаботившись закрыть дверь на защёлку. Я прижал его влажное обнажённое тело к себе и губы искусанные в кровь коснулись затылка. Сону провёл пальцами по моей мокрой чёлке и завёл её за ухо.       — Когда-то я целовал тебя так же перед сном, — «а ещё ты просил найти мне няньку, помнишь?»       Сложно забыть то, что в одночасье ломает. В один миг дробит крепкие кости и передавливает глотку. Я лишь кивнул и повернул голову к окну, за котором стремительно вечерело. Мы оба обнажены и жмёмся друг к другу, чтобы согреться, ведь одеваться нет желание. Но скоро придёт Даниэла и, возможно, с отцом.       — Тебе нужно выучить даты, — Сону натягивает футболку на всё ещё вздымающуюся грудь и идёт к столу, где стоит незакрытая банка со смазкой. Он прячет её в комод и берёт в руки учебник за десятый класс.       — Я не хочу, — молвлю я и поднимаюсь с кровати, чтобы отобрать это бранную книгу. — Она мне не сдалась, я не историк и никогда не свяжу свою жизнь с этим дерьмом, — это обижает Сону, ведь тот всю свою подростковую жизнь посвятил философии и её изучению, что тесно связана с историей.       — Что значит не хочу, Рики? Ты не понимаешь, что хоть где-то, но тебе это пригодится! — я чувствую, что его напрягает моя нервозность, только почему он не сдаётся?       Меня немного трясёт от нахлынувших эмоций, я поджимаю губы и выхожу с комнаты под недовольные возгласы. Сону не бежит за мной, он остаётся в комнате и ждёт, нет, он знает, что, подёргавшись и поистеря, я вернусь. Проходит не меньше десяти минут, как на пороге с небольшими пакетами дорогих брендов стоит Даниэла, ей тяжело, а её длинные ногти рвут картонные сумки. Я забираю у неё пару и без слов ставлю у прихожей.       — Где Сону? — она не здоровается, хотя мы не виделись со вчерашнего дня. Но мне всё равно, я пожимаю плечами и иду на кухню. — Ники, вы ели?       Так хочется в выдавить сухое: «называй меня настоящем именем».       В моей жизни изменилось все вплоть до моментов, когда моя дикость переходит границы и я сдерживаю яд, крепко стиснув уста. Показательно достав с полки пачку хлопьев «Lucky Charms» с раздражающим эльфом, я ссыпаю всё в пластиковую желтую тарелку и иду к холодильнику. Она наблюдает за мной, держа руки на груди. Её глаза сверкают недоверием, я, кажется, повторяю за ней и фиксирую зрительный контакт.       — Ты можешь нормально поесть, дорогой? — Даниэла трясёт полупустую картонную коробку и отставляет её на край стола. — Я беспокоюсь о твоём здоровье, ты в последнее время очень нервный. Может, тебе нужно поговорить с кем-нибудь? — говорит она и отставляет стул, чтобы сеть рядом.       Её честно можно назвать хорошей матерью, она нежная и очень внимательная касаемо нас с Сону. Но я веду себя по-свински и грублю, как неконтролируемый подросток. В моей жизнь наступил период, когда не хватает того, чего можно черпать вёдрами. У меня есть всё: деньги, родительское внимание и даже человек, которого я безгранно люблю и возвышаю. Может, в этом и есть проблема? Я не хочу обсуждать свои пробелы жизни с психологом, ведь для меня это чужой человек. Если мне нужно выговориться, я спокойно могу пойти к Сону и он будет слушать мои истерики. Но делать так мне не позволяет совесть, что каждый раз оттягивает и шепчет:       «У него по горло своих проблем, ты обуза для него».       Это мучает меня с детства, когда я вспоминаю его мольбу перед отцом и слёзы усталости. Как он скулил и закрывался в своей комнате, просто потому что не выдерживал. Его детский организм тащил на себе взрослый груз, а я как психованный эгоист цеплялся за его нежные ладони, которые сейчас хочу целовать с извинениями на устах. Он правда сделал для меня намного больше, чем родители, что подарили крышу над головой.       — Мам, всё в порядке, не переживай. Я сразу скажу, если мне будет плохо, — и чёрт, я исполняю роль дешёвого актёра, когда цепляю её ладони и сжимаю в своих. Она вправду переживает, а я вправду ублюдок.       — Я очень на это надеюсь, Ники, — Даниэла улыбается своей улыбкой, а перед глазами мать, от которой остались воспоминания только одиннадцатилетней давности. — Мне с утра ещё звонили со школы, — Ну нет…       — Я опять сбежал с истории и нахамил Мистеру Брейкеру? Не могу обещать, что такое больше не повторится, — я заговорщически улыбаюсь, а Даниэла даёт мне несильный подзатыльник со смешком на блестящих устах. — И писать на корейском я тоже больше не буду на его предмете, почему в моём профиле вообще история, если основной предмет физика?       — Отец составлял тебе список предметов, думаю, он хочет, чтобы ты как Сону был приближен к истории и прочему, на самом деле я сама всегда отдавала предпочтение точным наукам, — я слышу это впервые и даже отставляю тарелку от себя, которая в принципе нетронута.       — Серьёзно?       — Она училась в школе Аллена Д. Ниса во Флориде, на доске почёта до сих пор числится как лучшая, кто закончил это учебное заведение, — Сону появляется из ниоткуда, оперевшись бёдрами на кухонный гарнитур. Ближе к подбородку набухает оставленный мной засос, я стискиваю зубы и заговорщически смотрю на мать.       — Ты такая крутая, — честно, удивляюсь и стараюсь не смотреть на Сону.       — Ты тоже был таким, если бы тянул историю на слабую «C», — Даниэла в поддержку кивает, и я чувствую себя ничтожеством.       Наверное, история для меня — то, что приносит дискомфорт, так же и остальные гуманитарные предметы, но их я тяну, стараюсь. В детстве мне нравилось слушать, как Сону грамотно и философски преподносит свою речь и делится мысли. Но тогда я был слишком мал, чтобы понимать всю суровость и тяжесть его слов. Он мыслил как человек, что получил PhD в юном возрасте.       — Сону, что у тебя с подбородком, подойди ко мне, — я чувствую, как мои ноги подкашиваются, но Сону лишь спокойно отодвигается к столу, задирая голову.       Повезло, однозначно повезло, ведь пятно смазанное, как клякса красок с фиолетовым оттенком. Даниэла проводит по синяку и заглядывает в спокойные глаза.       — У меня опять понизился гемоглобин и утром я упал с кровати, когда пытался встать, — врёт, но мне становится легче, ведь взгляд матери смягчается.       — Ты не нарушаешь диету? — бьёт под дых, я смотрю на него и глаза сбегают вниз по стройному телу.       Я теряю самоуважение и чувствую себя грязью, ничтожным куском дерьма, что дальше своего носа ничего не замечет. Сколько он уже без вести мучается со здоровьем и морит себя диетами? Он действительно похудел, на фунтов одиннадцать однозначно. Я жалобно обвожу его стройную, одетую в оверсайз футболку и домашние штаны фигуру. Столько хочется всего спросить.       — Мы с отцом к вечеру на пару часов решили съездить куда-нибудь провести время вдвоём, скоро ровно как двадцать пять лет мы вместе, так что будьте хорошими мальчиками, когда останетесь одни, — она улыбается и совсем по-доброму треплет нас по волосам. — Я тогда собираться, Ники, если ты сегодня сделаешь историю, то на выходные у тебя будет меньше забот, понимаешь? — я лишь киваю.       Мне не хочется, но я тянусь за Сону, плетусь за ним по длинной лестнице, держась за периллы, когда Даниэла уже перешагивает порог своей комнаты и щёлкает замком. Нас разделяет огромная гардеробная и ванная, присоединяющаяся к моей спальне. Сону частый гость моих покоев, у него золотой билет для моей тусклой обители. Он, видимо, хочет взять учебник, но я тяну его за ладонь и прижимаю к себе. Его талия в моих руках едва даёт соединить пальцы между собой. Он дышит мне в шею и касается её носом. Я поджимаю губы и склоняюсь, чтобы скрепить наши жаждущие уста воедино.       — Почему ты не сказал мне о проблемах со здоровьем? — я шепчу ему на ухо на родном языке и отстраняюсь.       — Избавься от этой привычки, прошу, — улыбаюсь, ведь ему нравится мой корейский лепет. А потом замечаю, ведь этим он хотел уйти от разговора. Я хмурю брови и щипаю его за бок, чувствуя мягкость кожи. — Всё в порядке, это не особо вредит мне.       — Ты похудел не меньше, чем на десять фунтов, — заключаю я и сажусь на кровать.       — Мне полезно и я тебе нравлюсь таким, верно? — глаза расширяются, и я смотрю в стену, пытаясь собраться, чтобы не вспылить от абсурда.       — Не делай из меня эгоиста, я не такой. Мне важно всё, что с тобой происходит, — словно бестолку, он берёт учебник и садится на край стола.       — А мне важно, чтобы ты выучил историю и не хамил учителям, — строго, режуще по самолюбию.       — Я порву этот учебник и нахуй выкину в окно, ты меня слышишь? — о да, мне сложно сдержать свои эмоции и в такие моменты я жалею о своём существовании.       — Ну попробуй, — тон наполнен сталью, а мои глаза — слабостью перед ним. — Я хочу лучше для тебя в первую очередь, Рики-Ники, — он улыбается и подходит ко мне, чтобы взять за щёки и оставить слабый след на губах. — Будь послушным, хотя бы ради меня, — меня никогда не просили так откровенно и делали всё молча, чувствуя сердцем. Я киваю, потому что хочу послушаться его и тянусь за оставленной на тумбе тетрадью.

⊹──⊱✠⊰──⊹

      К концу дня, когда ещё не вернулись родители, я знал всю биографию первого президента Соединённых Штатов. Кстати, именно Джордж Вашингтон создал институт высших властей. Конечно, знать я этого отнюдь не хотел, но в глазах Сону я видел мольбу и заинтересованность, он разрешил мне разговаривать до конца занятия с ним на корейском. Это и послужило стимулом для изучения президентской ветки Америки. Мне еще нужно было записать итог и экономику восемнадцатого века, но это за меня благородно делает Сону. Потому что владение языком и формированием письменной речи у него получается лучше.       — Ты так не любишь историю, хотя в университете программа физмата тесно связана с ней, точнее, с философией, ты знал? — он наблюдает, как я коряво переписываю его красиво вырисованные буквы себе в тетрадь. — Тебе придётся как минимум знать все достижения Демокрита, например, или Аристотеля, — Сону проводит пальцами по моим чёрным, словно угольная пыль, волосам и глядит в тетрадь.       — О боги, мне повезло, что ты всё знаешь, не так ли? — я дописываю, откидываю тетрадь и устало выдыхаю. — Я всё равно не уверен, что напишу контрольную.       — Дурак, иди ко мне, — моё любимое, когда сердце и тело повинуются каждому его слову.       Я чувствую себя привязанным к нему, так и надёжно, но в то же время бесполезно. Ведь сердце болит только у меня, только его я и слышу каждую секунду рядом со сводным братом. Сону гладит меня по волосам, в его глазах дикая усталость, которую он скрывает за улыбкой.       — Мама написала, что они подъедут через десяток минут, накроем на стол? — я не хочу отпускать его, тяну к себе за край футболки и усаживаю на колени, сжав большими ладонями худые бёдра. Он слабо, но горячо выдыхает и наклоняет голову вбок, позволяя коснуться обнажённой шеи. Мой язык скользит по сладости его тонкой кожи и обводит багровый засос под подбородком. — Давай не будем разочаровывать родителей, у них едва праздник, — Сону отстраняется от меня и выходит с комнаты.       Родители приезжают с опозданием в двадцать — не больше — минут зато с огромным пакетом корейской кухни. Между нами словно виснет атмосфера домашнего уюта, которая обычно скрыта за мало эмоциональностью отца и отречением Сону. Их отношения совсем другие, они под наклоном и с каждым днём скользят всё больше вниз. Но я эгоистично рад этому, ведь картины сцен детства перед глазами. Тэун применял физическое насилие по отношению к Сону, когда Даниэла находилась за пределами дома, а я был мал. Каждый раз вспоминая разъярённую руку отца, хочется перехватить и завести за спину, больно сдавив. Сейчас такого не происходит, они практически не пересекаются, только если на семейных ужинах.       — Сону, дорогой, можешь достать с холодильника бутылку вина, она там только одна, — просит Даниэла, хотя я стою намного ближе.       — В чём проблема попросить меня? — наигранно дуюсь и скрещиваю руки на груди.       — Хоть при нас не держи алкоголь в руках, Ники, тебе всего шестнадцать, — отец смеётся, и, оказывается, улыбка хороша в сочетании с его вечно угрюмым лицом. Наверное, только Даниэле доступна безграничная искренность его эмоций, когда они бесстыдно закрываются в спальне.       — Это получается…       — Это получается. Для тебя сок в пакете, мистер, — бутылка в руках Сону выглядит как запотевшее на утро стекло, он протирает её и ставит на стол.       И всё же за столом, когда алкоголь разлетается по двум бокалам достают третий. Я нервно смотрю на Сону, но тот через отца передаёт стекляшку мне, наливая туда дорогого красного вина.       — С чего это? — хотя мне без разницы, я цепляю бокал пальцами и смачиваю спиртованной жидкостью глотку. — Не смотрите на меня так! — щёки покрываются румянцем, а перед глазами мутная пелена из алкогольной дымки.       Моё сердце впервые за последнее время чувствует тепло и родительское внимание, которого, казалось, у меня не будет никогда. В глазах сверкает ребятчество, а на губах пьяная улыбка. Я не зациклен на одном Сону, я слушаю рассказы Тэуна и Даниэлы, про их первое знакомство и восхищаюсь слаженностью судьбы. Мороз, что стягивает мои лёгкие, превращается в пар, отпуская всю ту тяжесть, что я ношу в себе с детства.       — Кстати, Сону, — Тэун прилично дожевывает что-то и продолжает, когда на него обращают внимание. — Стэнфорд рассмотрели твою заявку на поступление в середине семестра, тебе нужно будет заняться подготовкой к экзаменам. Всё будет оцениваться строго, потому что ты хочешь поступить в середине учебного процесса, — крах… Я чувствую горечь на языке и привкус металла, моя губа лопает под напором стиснутых зубов. В моем организме около двух бокалов вина, для того чтобы почувствовать смелость. Я не хочу этого.       Но больше всего меня задевает то, что я единственный, кто не знает о заявке в университет. Мне сложно радоваться за того, кто убого скрывает от меня происходящее.       — Какого чёрта! — срывается с губ быстрее, чем я осознаю. — Почему ты мне не сказал? — голос хриплый, а колени дрожат.       Это страх, страх остаться в одиночестве и с поддержкой через сотни километров.       — Рики-Ники… — его голос ласковый, но передо мной барьер, мешающий воспринимать реальность. — Почему ты так реагируешь? Я хотел тебе сказать после ясного ответа.       — Нет. Ты должен был, обязан был сказать мне сразу, — я чувствую на своём плече лёгкую ладонь, но скидываю ее и поднимаюсь с места. — Спасибо, дорогой братец, я это очень ценю.       От меня остаётся только осадок и испорченный семейный ужин. На когда-то счастливых лицах меркнут улыбки, а на моём красуется истерика. Я вжимаюсь в набитую подушку и впервые за последние десять лет так истошно вою, я словно прошу помощи, бормоча что-то в кровать. Безумно ломит кости от нахлынувшего всего разом. Перед глазами родительская могила, которую я больше никогда не видел, она стёрлась в моей памяти, остались только обрубки. Наверное, я проревёл до ночи, как измученный жизнью ребёнок, но у меня есть всё…       У меня нет его.       А Сону стоит за дверью, сжимая свои аккуратные ладони в кулаки и вслушиваясь в каждый всхлип. Он ждёт, когда в комнате затихнет мой голос, чтобы войти и обнять как раньше, прижимая к своей груди. Я бьюсь в истерике из-за нехватки его внимания, хотя последние годы он — часть моих будней. Я вижу его больше двенадцати часов в сутки, но этого ничтожно мало.       Дверь скрипит, когда по дому проносится мрак, Сону подходит к кровати с болящим сердцем и пустыми лёгкими, его сквозит от эмоций.       — Рики… — почти беззвучно вырывается из его уст, но я слышу и, отчаявшись, отрываюсь от пропитанной солью подушки.       — Ляг со мной, прошу, — скулю я, двигаясь на другой край, чтобы вобрать в свои объятья его тёплое тело. — Прости меня…       — Дурак, — его губы касаются моего влажного лба со всей нежностью, что есть в нём. — Это я пожизненно обязан извиняться перед тобой, а ты не смей, ты меня слышишь?       Мне хочется огрызнуться, выкрикнуть, что он не прав, но, кажется, мой пьяный организм истощён. Я прижимаюсь к нему ближе, окольцовывая талию под домашней футболкой. Всё, чего мне не хватало, — это он. Я чувствую себя никем, когда Сону нет рядом. Он подарил мне надежду на жизнь и счастливое детство, а я отплачиваю ему это своими психами. Невозможно терпеть столько, сколько накопилось в его теле.       — Пожалуйста, не бросай меня, Сону, — его ладонь скользит по моим волосам, гладит и успокаивает новый порыв истерики.       — Ты устал за сегодня, постарайся уснуть.       И вновь он уйдёт под утро, оставив на поджатых губах поцелуй.       Вновь прогнётся через планку выстроенных мной капризов.       И в конечном счёте будет рядом.