Невеста Карачуна

      Все быстро мелькало, пролетая мимо — а она не двигалась с места. Исчез с глаз родной двор. Исчез лес. Пропала с неба луна, сменилась непроглядной чернотой. И эта чернота растворилась, сквозь нее опять проступил лес — но лес не такой, неправильный. Что в нем было неправильного, Тамошка не смогла бы связно сказать. И все-таки — не то, все не то, и ёлки не елки, и сосны не сосны, и снег не снег.       Скоро неправильный лес пронзила такая же неправильная дорога. Дорога вела в деревню, деревня тоже была… шиворот навыворот. Дома не из дерева, а из камня, окошки черные, неласковые. Холодные. Как ненастоящие.       Трое мертвоглазых вместе с Тамошкой прошли прямо сквозь стену одного из домишек. Державший ее разжал руки, и новоявленная девка, не удержавшись на ногах, упала на пол. Пол, однако, взаправдашний — твердый, холодный, каменный. — Вы кто? — храбро пискнула Тамошка. Ей не ответили.       От стены отделилась тень, накрытая черным покрывалом, может, тоже сквозь прошла. Приблизилась. Тамошка угадала в скрюченной сокрытой фигуре согбенного старика с длинной палкой в руке, сивобородого, с колючим взглядом и долгим носом. Нос дернулся, принюхиваясь. — Огуда притавочено? — скривившись, проскрипел старик. — Хне стоно! Хамура!       «Сам таков!» — обиделась Тамошка.       Один из мертвоглазых разлепил губы и бесстрастно изрек: — Поко местено. Поровали.       Старика это явно рассердило. Он звонко застучал палкой по полу, крича: — Хамура! Хамура! Отвонать давотно!       Трое на угрозу никак не отозвались. Бровью не повели. — Наставоно, мостено актеть, — велел старик, утихнув. — Знато донает. Нетамокно которнить. Да.       Сердце Тамошки радостно подпрыгнуло. Не ясно, кто это такие, зачем сюда принесли, но ясно одно: не пришлась она тут ко двору. Старый горбун велел ее выгнать отсюда и «вернуть, откуда взяли».       Пронесло, кажется.       Холодные руки ухватили её под мышки. Опять перед глазами заплясал неправильный лес и чужое, ненастоящее небо.

***

      Темным-темно, и тишина, как в подвале. Время тянется по капельке.       И тут раз! Снова Тамошка на дворе оказалась. Будто и не было ничего и никого. Даже луна на том же самом месте застыла, но на палец не сдвинулась. Снова лютый холод: в неладной-то каменной избе мороза не было!       Тамошка, как зачарованная, глядела на свои белые руки. Новые, человеческие. Каждый палец венчался слабеньким маленьким ногтем — нету больше острых цепких когтей. Попробовала встать на ноги и оглядеться — ой, высоко, далеко видно, даже отсюда дорогу видно. Кто-то едет по дороге… Возок целый, веселый.       Она шагнула вперед, замерзшие ноги слушались плохо, ступня подвернулась. Она неловко упала на колени, льдом ободрало нежную человеческую кожу, но боли не почуялось: сильно замерзла. Испугалась — неужто застыну насмерть?       Молочка парного не испив…       Вдруг стукнула дверь избы, послышались крики. Кто-то подбежал, подхватил, что-то спрашивал. Тамошка не понимала. Только зубы стучали.       Хозяева завернули ее во что-то теплое, вкусно пахнущее овчиной, завели в дом. Тепло, тепло…       Темно…

***

— Вот чудеса! — только и качал головой отец, уложив бесчувственную Тамошку в кут на лавку. — Откуда тут девка взялась? Да еще и голая почти?       Малыши сгрудились у печки, глядя с опаской, перешептывались. — Сбежала от кого? — подумала вслух мать. — Да вродь не битая… На руки погляди, ручки-то белые, как у барышни. И косы, гляди какие… Видать, не простая девка. Может, и не девка вовсе?       Отец крякнул. — Ну… Кто бы ни была, дать ей на улице помирать негоже. Отогреется, очухается, выспросим, кто така. А это еще кто там шумит у ворот?       На улице ржали кони, стучали копыта. — Встречай гостей, хозяева! — зычно закричали со двора. — Ой, да ведь то Ванечка! — Маруся прижала к щекам ладони. Бросилась охорашиваться. Все засуетились, дети бестолково путались под ногами, хохоча: гости приехали, гостинцев привезут!       С шумом, с хохотом вплеснулись в избу гости, наполнив свежим морозцем и дорожным лошадиным духом. И впереди всех, конечно, красавец Иван, румяный, белозубый. За ним его двое старших братьев с женами. Поклонился хозяевам, хлопнул рукавицами. Маруся вся зарделась, поднесла на резном блюде свежий, теплый хлеб. — Откушайте с дороги, гости дорогие, — опустив глаза, проговорила она. Иван чинно отломил кус каравая. — Ох и сладко, ох и вкусно! — проговорил громко. — С какой славной хозяюшкой родниться будем! — Славно! Славно! — подтянули братья.       Началось застолье, разлился смех, гости охотно делились вестями — издалека ехали, много видели. Хозяева только дивились.       Вдруг добрая беседа оборвалась. — А ну-ка ты… Уходи-ка ты отсюда… — и из-за занавески, шатаясь, почти выпала Тамошка. Она глядела прямо на Ивана — босая, растрепанная, в рубахе с чужого плеча.       Ой, стыд какой… — Молчи, молчи, глупая! — тонко крикнула Маруська, и затихла. Очень уж гневно горели глаза девки этой незнаемой.       Иван молча, медленно поднялся из-за стола.       Тамошка сразу признала его. Пусть и обратилась человеком, но ведь как нежить видеть не перестала. И узнала в молодце нарядном того самого старика скрюченного. А по обе стороны от него — черти сидели, те, что утащили ее со двора. Вон, глаза у них пустые, запавшие, а кушанья, что в рот кладут, изо рта на пол сыплются! И как хозяева не видят? — Уйди! Добрые это люди! Меня приютили, согрели! Неча тебе тут делать!       «Иван» вдруг оскалился, явив острые, звериные зубы. Спина согнулась, лицо молодое будто вниз стекло, явив морщины, глубокие, как на старом бревне. Зашипел, зарычал: — Ах вот, кто мой гостинец украл! Ты, мозглявка, стащила гребень заговоренный, что я своей нареченной дарил! Ты его колдовскую силу на себя извела! Чую, чую! — и встали рядом с ним «братья» с «женками», так же жутко теряя облик людской. Застучали зубы, засверкали глаза звериные.       Дети с плачем попрятались за печь, Маруся, вся обмерев, не двинулась с места. Мать упала без чувств, отец хотел за топор схватиться, да двинуться не мог.       В хлеву, почуяв нечистую силу, тревожно замычали коровки.       «Да что ж я делаю! Пропаду ни за грош!» — подумала Тамошка, но сделанного не воротишь. Уперла руки в боки, топнула ногой. — Прочь уйди!       Нечистые гости разом встали. Полетел на пол стол, угощение. «Ну, все, поминай, как звали… А как звали-то?» — только и успела подумать Тамошка, как вдруг черт-женишок завопил, завертелся, замахал руками. На него сверху прыгнул кот — тот самый, которого Тамошка, будучи кикиморой, больше всего на свете боялась. Кот с гневным урчанием драл «Ивана» когтями, да так, что по всей избе клочья летели. — Дррянь, дррянь! Рразоррву! — выл котейко. Черти тоже опешили, а Тамошку будто кто под руку толкнул: схватила ухват и с размаху огрела по лбу ближнего черта. Тут и хозяин очухался: схватил топор, заорал страшно: — Зашибу!       Гостюшки не стали дожидаться, пока он выполнит обещание. Выскочили кто как из избы, только столб снежной пыли вслед поднялся. — Вот и встретили гостей… — сел отец на лавку, очумело оглядывая кавардак. — Вот и посидели…

***

      Старик стоял под чёрной елью на пригорке. Его дрýжки голодно выли на луну. Морды их вытянулись, с клыков капала слюна.       Он стоял и смотрел вниз, и от взгляда его стыла вода в колодцах. Ветер развернул длинные седые волосы по согнутой спине и яростно трепал их. Борода покрылась инеем. — Кр-рац! Кр-рац! — кричали из лесу. — Холодно нам, Кр-рац! — Одному голодно, одному холодно, — нараспев заговорил старик. Сквозь бескровные раны заблестели кости. Одежды, леденея, зазвенели. — Тоска по Марье-красе меня гложет, сердце мое тревожит. Ты пойди, Марья, боса, распусти свои косы. Имя мое скажи, дорогу укажи. Приду перед зарею, уведу с собою. — Если и в этот раз девку не заберем до Солнцеворота, пропадем, — прохрипели сзади. — Пропадем, пропадем! — завыло из чащи. — Замерзнем! — А коли мы пропадем — то и тебе несдобровать, — дохнýли в ухо смрадом. — Достань нам девку, достань невесту! — Нет у меня боле гребня зачарованного! — огрызнулся старик. — Если сама не придет сюда, если не захочет под венец пойти — ничего нам не поделать! Вернемся восвояси! И до следующей зимы на волю не выйдем! — Надо, надо выйти! — заголосило вокруг. — Надо, надо! Мерзнем! — Приходи, любушка моя, — его хриплый, каркающий голос вдруг смягчился, — приходи, родная. Суждено нам с тобою быть, пусть не навек, так на год и на день. Приходи, родная, утешь да согрей… — Гляди, гляди! — захохотали дружки. — Идет наша раскрасавица!       Старик прищурился. Воронов глаз не подвел: шатаясь, шла по дорожке к ним девица, шатаясь, как слепая. Вытянув руку вперед, будто хотела нащупать путь. Не боса, но только в платье нарядном, без платка, без шубейки.       Старик расхохотался. Протяжно выдохнул, дунул, и платье Марусеньки (а кого ж еще-то) разукрасилось жемчугами. Лента в косе засеребрилась, ледяным белым пухом обросли валенки. Ох и королевишна!       Только щечки у королевны посинели, а глазки вот-вот застекленеют.       Ну да и пускай.       Спустится с нареченным в его темные чертоги, там самой красивой будет, самой нарядной. Будет дальше пить и веселиться. Будут ее нечистые духи чествовать да звать хозяюшкой.

***

— А где наша Маруська-то?! — спохватились дома. А и нету. Только следы на крылечке чуть видны, вот-вот заметет…