Прощай, Оклахома

      Пощёчина.       Наотмашь. Оглушительная и увесистая. Звон от неё пролетел по всей комнате, а вместе с ней затрещало по швам и рассыпалось сердце, так жалко и беспомощно, как хрупкий стеклянный цветок. Слишком обидно и унизительно… Она может в одночасье разрушить всю вселенную и выбить почву из-под ног.       Она ослепила Эмму Свон сильнее, чем когда-то — проклятая любовь. А была ли это вообще любовь?.. Может, глупая влюблённость, из-за которой она сейчас стояла на грани жизни и смерти?       Но окончательно добили и уничтожили следы женской помады на его рубашке, запах чужого парфюма… Он изменил, будто между ними ничего не было.       Эмма застыла и заторможенно приложила руку к горящей щеке, не веря происходящему. Она не сразу почувствовала жгучую боль, растекающуюся по лицу, не сразу поняла, что пелена предательских слёз заволокла мир, окрасившийся в траурные цвета. Свон сгорала дотла от неистового стыда, жадно пожирающего её нутро до костей. Покачнулась, на доли секунд словно потерялась в пространстве, а перед глазами пролетали жуткие воспоминания:       — Ты знаешь, куколка, — сказал он спокойно и подошёл к дрожащей как осиновый лист Эмме ближе, — что я не ем яйца.       Он схватил короткие волосы на затылке в кулак и рывком поволок её за собой к столу, где стояла тарелка с салатом.       Эмма взвизгнула и попыталась вырваться, когда он кинул её грудью на стол.       — У меня тоже сегодня праздник.       Короткий удар в поясницу заставил её открыть рот от боли — и не издать ни вскрика, ни всхлипа.       — Я торопился домой, ты вообще в курсе, что у меня на работе? Там каждый день форс-мажор. Я думал, ты сделала что-то особенное. Потому что я для тебя — особенный. А выходит, нет?       Эмма всё-таки взвыла и кое-как вывернулась, оттолкнув его. Но это взбесило его буйную пьяную голову ещё сильнее. Мгновение — и вся посуда вместе со скатертью и её трудами оказалась на полу, а после обрушилась сокрушительная пощёчина.       Боже, видимо, она действительно ужасная жена.       Сердце бешено колотилось в груди, страх застрял в горле и не давал нормально глотнуть раскалённого, напряжённого воздуха. Голова кружилась, слёзы уже неконтролируемо лились по щекам, и больше всего на свете Эмма, лихорадочно всхлипывая, желала заткнуть уши, свернуться в клубочек, исчезнуть и не слышать бесконечного потока грязи, обрушающегося на неё с новой силой.       Всё из-за этих чёртовых ужасающих пьяных глаз, пылающих первобытной яростью и злобой. Он уничтожал её одним взглядом из раза в раз, доказывал, что ни на что, кроме готовки и стирки, она неспособна, — ничтожество, исключительное ничтожество — но до сей поры ни разу не бил. Сейчас Эмме казалось, что он вполне мог её убить. Никогда в жизни она не боялась мужа Алана настолько сильно, как в этот миг.       Никто бы никогда не подумал, что законопослушный душа компании, баловень судьбы и сынишка состоятельного банкира, переступая порог дома, превращался в исчадие ада, скрывающееся под лощёной, фальшивой улыбкой. Ах, если бы Свон знала, в кого спустя год превратится тот озорной любимец женщин, то ни за что не повелась бы на его обещания и харизму.       — Хватит реветь! Что, ничего больше сказать в своё оправдание не можешь, идиотка? Ты и не стоишь больше цента, — Алан выплюнул с неистовой желчью, пренебрежением, втаптывая трясущуюся Эмму в землю.       Она тяжело сглотнула и стиснула до скрежета зубы, стирая слёзы. Так значит? Паскуда? Поломойка? Со своего барского плеча забрал после мольб родителей?! Мучительная обида отравляла кровь ядом, диким потоком смешиваясь со звериной ненавистью. Эмма терпела грёбаный год его наплевательское отношение, наряжалась в чёртовы платьишки, которые Алан покупал ей, чтобы угодить ему, понравиться, снискать его расположение. Как жалкая маленькая собачка, заглядывающая в рот хозяину, пыталась отыгрывать роль хорошей жены и домохозяйки. Ведь так правильно, да? Ведь так говорили родители, общество, а она, дура, хотела получить одобрение.       Свон свирепым взглядом оглядела столовую-гостиную, что с трепетом украшала целый день: каждый уголок дома сверкал и сиял яркими огоньками гирлянд, на роскошной пихте красовалось несметное количество шариков, звёздочек, Санта-Клаусов, по чёрно-белому телевизору, подаренному им на свадьбу, шла какая-то рождественская передача… Красная скатерть валялась близ камина, где безразлично трепыхались языки пламени. Но сильнее всего злость и обида брала из-за разбитых тарелок и блюд, которые Эмма готовила как проклятая весь день, в порыве ярости вышвырнутых на пол.       Ха, хотела порадовать Алана!       Из сломанного, сваленного с тумбочки патефона, как будто специально назло, с издёвкой доносился заедающий и скрипящий джаз Фрэнка Синатры «Let it snow».

      Мне безумно не хочется выходить в этот буран,

Но если ты меня крепко обнимешь,

Мне будет тепло всю дорогу домой… Огонь медленно угасает,

Мы, любимая, всё ещё прощаемся в объятиях друг друга…

      Однако Свон не слышала слов: все звуки сливались в бессмысленную сводящую с ума какофонию. И вновь Эмма делала всё исключительно для этого подонка! Внезапно промелькнула мысль: лучше бы он подавился куском индейки, захлебнулся кровью, порезав горло стеклом, или замёрз пьяный вдрызг. Лучше бы она отравила его крысиным ядом, но не терпела издевательств, не видела его прилизанных каштановых волос, зелёных глаз и надменной улыбки. Всепоглощающая ненависть медленно, но планомерно затопляла сознание, и Свон закипала, багровея и сжимая кулаки.       Слишком долго она терпела, успокаивала буйный нрав и мирилась, но Алан перешёл мыслимые и немыслимые границы…       — Знаешь, постели-ка мне на диване. Не хо…чу с т’бой спать, испоганила весь вечер. Каким м-математиком, а уж тем более астро…астрофизичкой ты могла быть, если не можешь нормально встретить мужа, — с прожигающим сарказмом хохотнул он и шаткой походкой двинулся к двери, попутно небрежно толкнул Эмму в плечо.       Это была последняя капля.       — Как. Ты. Смеешь. Открывать свой поганый рот?! Как ты смеешь приказывать мне, что делать после того, как изменил?! Я не нанималась твоей прислугой! Ты не имеешь права говорить про мою профессию! Я сделала больше, чем ты за всю жизнь. Я прошла девять кругов ада, чтобы попасть в комитет по воздухоплаванию, а ты палец о палец не ударил, с тобой, как курица-наседка, везде носился папочка. Посмотри на себя, да ты же выглядишь как свинья! Из-за тебя, скотина, ублюдка кусок, я была вынуждена бросить работу, подруг, близких мне людей! — внезапно Эмма отчаянно заорала всю глотку, выплёскивая накопившуюся боль, злость.       Вмиг она обратилась убийственной гарпией, Крампусом, который в наказание запихал угли в мерзкий рот Алана. Её трясло от бешенства, а образ мужа полыхал в адском огненном ореоле. Она пригвоздила его к полу, и тот, кажется, протрезвев, ошарашенно застыл от её тирады.       — Не ожидал, да, что я у тебя не идиотка, вечно молчащая в тряпочку?! Мне опостылело твоё отношение ко мне… — она проговаривала каждое слово с искренней, лютой ненавистью, захлёбываясь слезами, а после со всей силы бросила Алану в лицо полотенце.       До Эммы тотчас дошло осознание: она потратила год жизни впустую. Господи, спасибо, что только год! А ещё она больше не боялась мужа, наоборот, — ненавидела и чувствовала его ущербность. Проклинала тот день, когда под укоризненным взглядом родителей, дескать, негоже в девках ходить с неузаконенными отношениями, согласилась на роковой брак. Алан даже во время секса никогда не интересовался её самочувствием! Сначала он в наказание лишал Свон его, а потом, когда желание близости совсем перегорело, начал требовать и морально давить, напоминая о супружеском долге. Она красилась, — и сегодня накрасила губы в ярко-красный — завивала волосы, всегда улыбалась и делала вид, что у неё нет проблем, хотя с того момента, как она покинула Хэмптон и переехала в Оклахому, словно потеряла себя. Лишилась главной части себя — любознательной, мечтательной и дышащей наукой больше, чем воздухом. Свон медленно умирала от одиночества среди лживых масок богатеев, их лицемерных подружек и задыхалась в бытовой химии.       — … Я не должна спрашивать у тебя разрешения, когда хочу подстричься!.. — Она не успела договорить, в гневе указывая на каре, как Алан ударил её снова.       — Заткнись, паршивка! Женщина — показатель достатка и успеха мужчины, именно потому я вкладываюсь в тебя, а ты этого не ценишь. И к тому же ты сама решила выйти за меня замуж. Тебя никто не заставлял, — прошипел он и хотел схватить Эмму за челюсть, но она смогла вывернуться. Последняя фраза хлестнула её сильнее, чем пощёчина… Она ведь сама, как послушная овечка, пошла у него на поводу… Никто не тащил её под венец насильно.       — Мы все для тебя не более, чем вещи! Так и катись к своей Сьюзи, если она готова это терпеть… Или как звать твою любовницу? Впрочем, мне плевать. Иди ты к чёрту, Алан! Отныне я не Купер, а Свон, — резко заявила она, лихорадочно осмотрелась, схватила стакан с апельсиновым соком и в порыве эмоций выплеснула в лицо мужу.       На мгновение в гостиной повисла пугающая тишина, а Алан тяжело сглотнул, в ужасе оглядывая свою любимую испачканную рубашку, глаза его налились бычьей дикостью… У Эммы дыхание перехватило от страха, и она испуганно попятилась назад. Господи, что же она натворила?!       — Ты совсем спятила?! Ты пожалеешь об этом, — яростно прошипел Купер — и набросился на Свон.       Эмма вскрикнула и закрыла лицо руками, уворачиваясь от его огромных кулаков. В памяти отпечаталась его обезумевшая гримаса, с какой Алан всё-таки вцепился ей в горло и прижал к кухонной тумбочке. Он начал по-настоящему душить Свон, желая проучить, а, может, убить. Она захрипела и судорожно попыталась нащупать что-нибудь под рукой — воздух катастрофически быстро закончился. Всё произошло как в тумане, в одночасье. Одна, две, три секунды… И что-то с поразительной громкостью ударило Алана по голове. Тот крякнул и разжал медвежью хватку… Свон опомнилась только тогда, когда его бессознательное тело стукнулось об пол, а сама она обнаружила в дрожащей руке сковородку…       — То, что я ненавижу, спасло меня, — сквозь слёзы прошептала она и обессиленно сползла по тумбе на пол, испуганно смотря на Алана. Свон не до конца понимала весь ужас того, что сотворила, и только спустя несколько секунд кинулась к нему: — Эй, ты жив?! Нет-нет-нет, — она взвыла и затрясла его.       Видать, хорошо приложила посудиной по затылку. А если он мёртв, то её посадят?! Она лихорадочно начала нащупывать пульс Алана и прислушиваться к дыханию — живой… Эмма измученно застонала и запустила пальцы в волосы, свернувшись клубочком.       «Куда мне теперь идти? Он обязательно уничтожит меня, чего бы это ни стоило. А что скажут люди?.. Кому нужна разведёнка? Дура, да не плевать ли на них сейчас?! Мой муж едва меня не убил!» — мысли в конвульсиях метались по разуму. Вдруг всплыли слова умершей тётушки, пожалуй, самой независимой и харизматичной женщины на свете:       «Эту жизнь, Эмми, жить только тебе. Никто другой не проживёт её за тебя, зато каждый будет пытаться навязать тебе своё видение, мнение, указать, что ты не права. Общество будет стараться перекроить тебя под свои стандарты, но ты должна быть собой и жить так, чтобы в старости не пожалела об этом. Любящий человек обязательно найдётся и примет тебя такой, какая ты есть».       По щелчку пальцев истерика Свон остановилась, и она вздрогнула от пробившего её озарения. Всё вмиг прояснилось, и Эмма твёрдо поняла: единственное спасение — побег.       Плевать куда. Плевать на что. Плевать, что сейчас восемь вечера. Плевать, что может не оказаться билетов. Но нужно бежать.       Она ошарашенным взглядом зыркнула в сторону Алана, подскочила и понеслась в спальню. Свон в панике, без разбора скидывала в чемодан вещи: кучу изящных приталенных платьев, брючные костюмы, пару домашних комплектов, перчатки, чулки, дорогие украшения — сейчас они потеряли всякую ценность для неё. Параллельно она пыталась дозвониться по единственному дисковому телефону до подруг из Хэмптона, но из-за стресса не смогла вспомнить их номера, кое-как пробилась до родителей, невпопад рассказала матери о случившемся, но получила убийственный ответ:       «Сама вышла замуж — сама и разгребай. Сама виновата, значит, сделала что-то не так, но я не хочу ничего знать».       Сама. Сама. Сама. Эмма даже не дослушала… Трубка выпала из рук, и она ощутила невыносимую боль предательства, словно кто-то дважды воткнул нож в спину и кровоточащее сердце, отчего хотелось вновь разрыдаться. Вот и счастливое Рождество… Кто мог быть ближе мамы? Та, кто вырастила её, обещала всегда защищать и помогать, сейчас просто отвернулась от неё? Эта мысль пульсировала в висках, однако Свон с трудом взяла себя в руки: некогда реветь, на кону стоит её жизнь.       Она почти отчаялась, когда остался последний номер Киллиана Джонса, её бывшего коллеги и лучшего друга. Единственного, кто до последнего рвался поддерживать с ней контакт и был готов прорывать любую оборону, лишь бы оказаться рядом с ней. На душе слегка потеплело, стоило вспомнить о нём: наверное, Эмма скучала по Киллиану едва ли не сильнее всего, но Алан запретил ей с ним общаться под предлогом того, что старые связи остались в прошлом. О, как же они мечтали однажды запустить вместе ракету в космос!       «Алло, слушаю, кто это?» — раздался его бархатистый, чарующий голос, и Свон на секунду растерялась.       «Привет, Киллиан... Это... Это Эмма Купер… То есть Свон», — она запиналась на каждом слове.       «О, Эмма! Давно не слышал тебя! Не писала даже... Не думал, что ты позвонишь после того случая на дне рождения», — скрываясь за напускным весельем, с нотами грусти проронил Киллиан.       Свон хотела сгореть от стыда за ту ситуацию, когда она самолично попросила уйти Джонса, приехавшего к ней издалека с подарком... Киллиан отлично помнил это, и, наверное, обижался, но ведь Эмма всего лишь хотела защитить его и избежать скандала с мужем. Тот мог действительно и врезать незванному гостю.       Господи, какая же она идиотка!       «Прости», — слёзы градом полились по щекам, и Эмме пришлось призвать всю свою силу воли, чтобы не дать голосу дрожать.       «Эй, что-то случилось? Ты чем-то встревожена?» — её всегда поражала чуткость Киллиана, с которой он мог уловить её настроение с полутонов.       «Я не могу долго говорить. Алан пытался меня задушить, ударил, и мне срочно нужно куда-то сбежать. Я совсем отчаялась и не знаю, что делать. Мне нужно было послушать тебя, когда ты говорил, что Алан опасен и мне не пара. Помоги, пожалуйста», — взмолилась Свон, пытаясь не всхлипывать. Киллиан замолчал на пару секунд, а после ошеломлённо, но безоговорочно заявил:       «Боже, конечно, приезжай ко мне! Убирайся оттуда скорее. У тебя есть деньги?»       «Да. Спасибо огромное. Ты живешь все там же? Я приеду на Рождество», — резко оборвала Свон и положила трубку, облегчённо вздохнув от положительного ответа.       Напряжение отпустило её, но лишь на мгновение: у Эммы всё-таки есть надёжный тыл. Она впопыхах, как на пожар, бросилась переодеваться, скинула это ненавистное приталенное белое платье в горошек и, запинаясь, переоделась в удобный вельветовый красный костюм, купленный аккурат к Рождеству.       Забрав деньги из тайника, Свон пулей вылетела из таунхауса и, на ходу застёгивая пальто, кинулась бежать прочь.       Холодный воздух обжигал щеки, приводя её в чувства, слезы больше не лились потоком, но всё равно жгли и щипали глаза, а тело трясло, как при ознобе, до стука зубов. В голове непрестанно, словно в заевшем кинопроекторе, прокручивались сводящие с ума картинки ссоры, где Алан из раза в раз замахивался на Свон. Мир постепенно оживал вокруг и медленно окрашивался из траурно-чёрного цвета, и Эмма слабо различала звуки, сливающиеся в сплошную какофонию. Мимо проходили женщины одна краше другой, в элегантных пальто, в разноцветных беретах, шапках, быть может, им было и некомфортно идти в сапогах на каблуках, единственное, что их интересовало — это красота. Дети липли к прилавкам с фарфоровыми куклами и машинками и клянчили подарки. Все куда-то спешили, наверное, пытаясь успеть закончить все дела до нового 1959 года. Оставить ссоры в прошлом, исполнить чью-нибудь мечту, закрыть долги из-за новенького купленного «Фиата» или навестить больную маму.       А Эмма же шла невпопад, запинаясь, всхлипываясь, пытаясь спрятаться от косых взглядов прохожих и не обращая ни на кого внимание. Впервые за долгое время зарождающийся в душе призрак покоя и пленительной свободы душил страх, что Алан обязательно очнется, догонит её, изобьёт и уничтожит, так что никто больше никогда ее не найдёт. Боже, за что?.. Казалось, фантазии слились с реальностью, и Свон ощущала тревогу на грани чего-то очень страшного, лишающего её воздуха, за чертой которой ничего нет. Ноги подкосились, разум затопила вязкая пелена, перед глазами потемнело, и она с трудом добралась до ближайшей скамейки, стараясь глубоко дышать и успокоиться.       «С Киллианом я буду в безопасности, он обязательно защитит меня и встанет на мою сторону, как делал всегда… И когда меня отказывались брать в проекты, когда коллеги подкалывали и издевались, когда случайно проливали кофе на мою одежду или заваливали бесполезной работой. Ты сильная. Ты справилась с ними, справишься и сейчас», — Эмма массировала виски и усердно внушала себе эту мантру.       Пусть избита, но не сломлена.       От этого неожиданно, хоть и немного, но полегчало, и, казалось, она смогла преодолеть непрекращающуюся дрожь… как вдруг в голове набатом забилась мысль:       «Яйца! Проклятые, дрянные яйца! Неужели всё произошло из-за каких-то никчемных яиц?»       На Эмму со скоростью смертоносного цунами обрушивалось осознания, снося последние преграды её оправданий.        Всё произошло далеко не из-за яиц… Они стали лишь последней каплей, вершиной айсберга, под которым скрывалось гораздо большее. Были же времена, когда Алан мастерски играл интерес к рассказам Свон о космосе, её мечтах о большой карьере, а потом ненавязчиво указывал на все недостатки работы: несерьёзное отношение к ней, ниже зарплата, чем у сотрудников-мужчин, просто потому что она родилась женщиной, а также их похотливые взгляды. Говорил, что ей лучше оставить это дело, дескать, он подарит Эмме совсем другую, безбедную, сказочную жизнь и всё, что захочет душенька, а она велась. Просто устала бороться и доказывать начальству, коллегам, что достойна должности инженера-конструктора, и не зря отучилась пять лет в университете, а потому поверила и отдалась в руки Алана, как глупая пташка… И что в итоге он сделал? Он ничем не лучше тех высокомерных сотрудников, если не хуже: в комитете по воздухоплаванию у Свон хотя бы малость получилось заслужить уважение и звание начинающего специалиста, подающего надежды, которые Купер безжалостно растоптал.       Алан, словно дьявол, нашептывал ей на ухо и внушал, что подруги Эммы — прошмандовки, дурят ей голову и затянут в плохую компанию, с ними не стоит общаться, а потом и вовсе запретил. То ли дело он! А Свон первое время возмущалась, а потом приняла всё за чистую монету, ведь они действительно постоянно звали её гулять, давали советы и сплетничали.       Но единственный, кто искренне заботился о ней — это Киллиан: он продвигал ее кандидатуру, поддерживал во всём и брал в свою команду, вытирал слёзы и успокаивал, смешил после очередной ссоры с матерью, о том, насколько Эмма негодная дочь. Благодаря ему коллектив и свыкся с мыслью, что теперь с ними будут работать женщины. Свон чувствовала рядом с ним какой-то трепещущий огонёк внутри, щемящую нежность, от которой перехватывало дыхание, однако сделала роковой выбор и потеряла Джонса — слово Алана весило больше, чем их дружба, и от чувства вины перед Джонсом снова накатывали слезы.       Стоило ей выйти замуж, как запреты начали расти в геометрической прогрессии: сначала самостоятельный выбор одежды, косметики, вплоть до того, что Алан отказывался есть разогретую пищу — ему подавай исключительно свежеприготовленную еду.       Эмма горько усмехнулась: даже короткую стрижку она отвоёвывала. Это был один из крупнейших скандалов, когда Алан замахнулся, но не ударил, а лишь вцепился в эти самые волосы и оттаскал за них. Господи! В тот миг она впервые заметила пугающий, почти безумный блеск в его глазах, и поняла, что с ней он чувствует себя абсолютно свободно, упиваясь властью и причиняемой болью. Почему Свон не ушла раньше после этого тревожного звонка?..       А чего стоило его бесконечные гулянки, пьянки и возвращения домой выпившим, после которых уже любая мелочь или беспорядок могли разжечь ссору?! Алан превратил её в настояющую рабыню, заставляя сидеть дома. Боже, спасибо, что Эмма не успела родить от него ребёнка, хотя Алан упорно на нем настаивал, наверняка для того, чтобы подчинить окончательно.       Свон тяжело вздохнула, понимая, что и сегодня муж вернулся домой хмурым, а её надежды, как всегда, разрушились одной пощёчиной. В ней кипела и бушевалась ненависть, злость, желающая испепелить Алана и уничтожить, добить, однако Эмма с трудом взяла себя в руки, поднялась со скамейки и пошла к автобусной остановке.       Сейчас у неё наконец-то появилась возможность исправить ошибки прошлого и сбежать от старой жизни, отчего лёгкая улыбка всё же тронула губы, и клубок напряжения внутри медленно распустился.       Рычащие красные, чёрные, зелёные, бирюзовые машины с доносящейся рок-н-ролл и джазовой музыкой проносились по дороге, превращаясь в буйный калейдоскоп или нескончаемую мигающую гирлянду. Такие похожие, лёгкие и вальяжные, но при этом разные. Ах, Эмма мечтательно подумала, что когда-нибудь и за свои деньги купит себе этот элегантный и фешенебельный «Кадиллак» с клыками, круглыми фарами, напоминающими глаза дикого зверя. Дерзкий, бросающий вызов и в то же время сдержанно плавный и обтекаемый, как волна.       Огромные неоновые вывески забегаловок и кабаре соревновались с яркими новогодними огнями Оклахомы, слепили, сверкали на каждом шагу, словно хозяева магазинов конкурировали друг с другом за самый украшенный ёлочными игрушками и еловыми ветками фасад.       До сей поры Эмме было глубоко плевать на то, что происходит вокруг, но, когда она более-менее успокоилась, то вдруг почувствовала дарящий надежду дух Рождества. Даже в обычно тёплой, бесснежной Оклахома-Сити каждую улицу щедро нарядили гирляндами, колокольчиками, венками и композициями из оленей и мишуры, переброшенных меж фонарных столбов. Порыв ветра навеял Свон приятно печальную ностальгию. В далёкие сороковые она маленькой девочкой с белокурыми косичками наряжала чахлую ёлку, когда на столе вместо жирной индейки стояла худая курица, когда ничего не предвещало хоть сколько-то хорошей перспективы, она не переставала верить, что всё наладится, и продолжала писать письма Санте: родители получат много денег, а она запустит ракету в космос.       На забавном автобусе, похожем на ту самую футуристическую ракету, она доехала до станции. Огромной, каменной, по архитектуре похожей на английский замок. Она завидела сияние богато украшенной к празднику башни с большим окном ещё задолго до того, как подъехала к ней. Хлынувшее тепло вокзала растопило снежинки на алом пальто. Спешащие толпы мигрировали, жизнь здесь не затихала даже вечером, и от шума, стука колёсиков тележек и дамских каблуков закипала голова, а потеряться ничего не стоило. С перрона доносились гудки отходящих экспрессов, а в ближайшую кофейню манил запах круассанов и булочек с корицей.       — Мне билет в один конец до Норфолка, — на одном дыхании выпалила Эмма в кассовое окно.       — Следующий состав отбывает через час, — сообщила кассир, и Свон заплатила.       — С наступающим Рождеством вас! — набираясь уверенности в своём выборе, поздравила она и отправилась в зал ожидания.       В кои-то веки Эмма приняла решение сама, ни у кого не спрашивала разрешения и окончательно поняла: это конец. Она больше не увидит ни сверкающих зелёных глаз Алана, ни эти чёртовы жёлтые обои в цветочек, ни тот проклятый телевизор, а ещё зловредную соседку миссис Беккинс. Никто не будет ею командовать, бить или оскорблять, переворачивать стол в порыве ярости. Злорадный смешок вырвался из груди: она представила, в каком шоке будет муженёк, очнувшись и не обнаружив её.       Боже, и почему Свон так долго терпела этого кретина? Может, теперь её примут обратно в NASA? Пусть она и разведётся, но она ценный специалист! Ликование подогрела мысль о скорой встрече с Киллианом… И Эмме отчего-то невыносимо захотелось его крепко обнять, поблагодарить за всё, что он сделал ради неё.       Гигантский рождественский экспресс с еловым венком на носу подошёл по расписанию, и стоило ему тронуться, как вместе с копотью и дымом развеялась и прошлая жизнь Свон. Её 1959 будет совсем другим.