Море волнуется раз

      Я боялся, что своды мэнора рухнут нам на головы от твоего крика, когда попросил тебя сохранить наши отношения в тайне. Ты бесновался, бил кулаками стены, срывал с них старинные гобелены и бросал их в огонь. Орал, что нужно было позволить им упрятать тебя в Азкабан, раз ты все равно не нужен мне на свободе.       Я умолял понять. Объяснял, что не могу оставить Уизли, первую семью, которая подарила мне кров и тепло. Не могу просить их принять тебя сейчас — когда земля на могиле Фреда даже не успела просохнуть и осесть. Мой взгляд раз за разом виновато падал на черную метку. Твои глаза сужались в ответ, предостерегая. Ты не раскаялся на суде — не собирался посыпать голову пеплом и теперь.       — Не я уложил в гроб вашего Фреда.       Я и не ждал, что ты проникнешься. Разве человек, очерствевший к собственным утратам, станет соболезновать чужому горю? Мне оставалось лишь потянуться к твоим губам, надеясь поцелуем смягчить их гневливый изгиб.       — Просто дай мне время, Драко, прошу. Пусть все пока останется нашим секретом, как было в Хогвартсе. Разве мы не были счастливы там?       Счастливы… Я никогда не был ловок в словах, вот и в тот раз подобрал неподходящее, слишком абстрактное и плоское, чтобы выразить то, что происходило между нами в Хоге. Нам было и смешно, и дико, и сладко впервые пробовать губы друг друга, сталкиваться зубами, носами, коленями и локтями — мы будто целиком состояли из острых углов и твердых мослов. Но все равно упрямо пытались соединиться, словно два неподходящих друг к другу пазла. Я краснел как рак, находя нетерпеливую эрекцию в твоих брюках, а ты скрывал смущение за смешком, роняя мои очки. Мы не знали, куда прятать липкие ладони и что делать с белыми подтеками на своих животах. Ты нервно посмеивался, заявляя, что нам следовало бы попрактиковаться с более опытными любовниками — но скорее убил бы, чем уступил кому-то право стать у меня первым.       Это было выше наших сил — остаться лишь прогорклым воспоминанием друг для друга после всех тех ночей, от которых Выручай-Комната могла сгореть дотла раньше срока.       Теперь ты не отвечал на поцелуй так долго, что я почти отчаялся, но в конце концов уступил — и моим губам, и моим мольбам. Пуговицы моей рубашки разбежались в стороны под твоими пальцами, но нас прервала маленькая сипуха, постучавшаяся в окно. Я с сожалением выскользнул из твоих рук, чтобы впустить ее внутрь.       — Это от Рона, — что-то не позволило мне произнести имени Джин, и я торопливо смял пергамент, не давая тебе поймать меня на этой незначительной полуправде. — Молли плохо. Я срочно нужен в Норе.       Ты выпрямился на диване и закинул ногу на колено, скрывая не пригодившееся возбуждение.       — Ясно. Камин в твоем распоряжении.       Я ушел с тяжелым сердцем, проклиная обстоятельства, моральные долги и тебя — за то, что подставил холодную скулу вместо губ для прощального поцелуя.       Джин буквально выхватила меня из огня на противоположном конце каминной сети и повисла на смятой тобой рубахе. Ее маленькое беличье личико было залито слезами, и все новые их потоки бежали из покрасневших глаз. Я прижал рыжую макушку к груди, позволяя ей выплеснуть горе в мои объятия.       — Маме снова плохо с сердцем, Гарри.       Я вздохнул. Нора шаталась и сотрясалась, как речной домик, потерявший сваю — кто-то обязан был стать костылем, заменить утраченную опору, которая покоилась теперь в земле.       — Все будет хорошо, Джин, — я мягко прикоснулся губами к ее волосам. — Мы справимся.       Мне удалось вырваться в мэнор лишь на третьи сутки, когда бледная до синевы Молли с тяжелой одышкой выбралась из постели, и слезы Джин, наконец, просохли. Я нашел тебя в гостиной в компании растрепанного долгой дорогой жако. Попугай взволнованно мял когтями твое плечо, с треском кроша в загнутом клюве орех.       — Письмо от Блейза, — без обиняков отозвался ты, поймав мой вопросительный взгляд. — Он приглашает меня к себе, в Италию.       Забини. Я постарался ничем не выдать закипающей ревности, принимая из твоих рук пергамент. Яркий, порывистый и дерзкий Блейз был моим ночным кошмаром с шестого курса. Пока я любил тебя втихаря, тайком, он предлагал себя открыто и во всеуслышание, даже не подозревая, что ты принадлежишь мне. Я сжимал кулаки под партой, наблюдая, как он склоняется над котлом, путая свои иссиня-черные кудри с твоими сияюще-белыми волосами, как закладывает страницы твоих книг высушенными нарциссами, как закрывает твои плечи смуглой рукой от летящего вам в спины «Педики!». Ты позволял ему эти мелкие вольности, соболезнуя неразделенному чувству, но никогда не подпускал слишком близко. Тем не менее, я вздохнул с облегчением, когда он бежал на родину отца, спасаясь от назревающей гражданской войны.       Теперь ты задумчиво ерошил перья его броского посланца, пока я со сведенными челюстями пробегал глазами письмо. Забини не скупился на посулы, как всегда щедрый и расточительный в своем стремлении тебя завоевать. Все, что хочешь, Драко, только скажи: порт-ключ до Сицилии, взятки чиновникам, фальшивые паспорта? Одно твое слово, и он явился бы самолично, чтобы выкрасть тебя из страны. В любых других устах это прозвучало бы пустой бравадой, но Забини писал всерьез. Он сорвал бы Землю с ее оси, лишь бы затащить тебя в свою белоснежную, утопшую в нарциссах виллу, колдо которой услужливо прикрепил к письму.       Я незаметно кусал щеку, раздумывая, чем мне крыть пьянящие сицилийские виноградники, парусные регаты и гремящие фестивали — нескончаемую искристую сиесту, предложенную им, посреди которой ты мог блистать, как алмаз в золотой оправе.       — И ты намерен поехать?       — Почему нет? — ты посмотрел на меня холодно и безжалостно. — Возможно, мне стоит отправиться туда, где меня не станут стыдиться, пока ты утоляешь чужую скорбь, Гарри?       Как в хрустальном шаре, мне предстал распахнутый ворот Забини, выставляющий напоказ ожерелье засосов, оставленное твоими губами. Он бы хвастался тобой, переплетая ваши пальцы, кричал на каждом углу, как седлает твой член. Блейз Забини — эта бренчащая сверкающая побрякушка — ничего не знал о деликатности и презирал любую интимность. Я помертвел, представив, как легко предпочесть попугаистую жизнь рядом с ним затворничеству в безлюдном мэноре.       Ты прочел отчаянье на моем лице и, забрав письмо, без сожалений бросил его в камин, куда отправлял бесконечные анонимки с угрозами и прочую макулатуру. Жако вскрикнул разочарованно и пронзительно, выпархивая в открытое окно. Я судорожно прижал тебя к себе, обещая нам обоим, что скоро все изменится — будет так, как мы мечтали.       Пусть я не мог бросить к твоим ногам золотую Сицилию, но в моих силах было забрать тебя из пустынных залов мэнора, окружить светом своей любви. Я стал готовить Блэк-холл к твоему переезду, сделал его стены кипенно-белыми, как твоя кожа, а окна сверкающими — как твоя теперь столь редкая улыбка. Я выскоблил и заново покрыл воском полы, занавесил гостиные красочными гобеленами и купил нам просторную двуспальную кровать, с улыбкой раздумывая, достанет ли ей прочности выдержать твою почти звериную страсть.       Секс с тобой всегда был испытанием на прочность и для мебели, и для меня. Ты вбивался в меня неистово, будто желая раздробить наши кости в пыль, перемолоть их в муку, чтобы смешаться из двух в одно, единое и неделимое. Ты целовал меня с почти людоедской страстью, и в редкие разы, когда сверху оказывался я, меня терзали сомнения, не оставляло чувство, что я недодаю тебе этого огня.       Подготовка Блэк-холла шла бы быстрее, не приходись мне проводить все больше времени в Норе. Молли делалось хуже день ото дня. Теперь она, одряхлевшая раньше срока, почти не выбиралась из постели, баюкая там свое израненное, надорванное сердце. Ее сыновья обменивались беспомощными взглядами, не зная, как подготовить друг друга к неминуемой утрате.       Джин плакала сутками напролет — даже во сне. Я ложился в ее кровать и прижимал вздрагивающее тельце к груди, чтобы хоть ненадолго отогнать кошмары от этого перепуганного предстоящим сиротством создания. Проснувшись с первым лучом, она благодарно гладила меня по щеке. Я смущенно улыбался в ответ. Это было меньшее, чем я мог отплатить Уизли за их тепло и любовь.