Море волнуется раз

      Новый вызов бросил мне Глорион Гринграсс, предложив тебе свою младшую дочь. Я смутно помнил Асторию со школьных времен. Иногда она подсаживалась за обедом к старшей сестре и застенчиво разглядывала вас, изредка останавливая робкий взгляд и на тебе. Невзрачная и тихая, Астория была слишком скромна, чтобы искать твоего внимания, особенно когда рядом шумел и блистал Забини, потому я никогда не воспринимал ее за соперницу.       Но в устах Глориона ваш фиктивный брак представал изумительной сделкой. Трусливые и изворотливые Гринграссы сохранили все свое влияние, не примкнув в войне ни к одной из сторон, а вдобавок чистотой крови не уступали Малфоям. Теперь Глорион предлагал тебе воспользоваться этими преимуществами, взамен сделав Асторию леди, а ваших сыновей — будущими лордами. Он чадил толстой сигарой, раскладывая перед тобой выписки с фамильных счетов, витиеватые генеалогические древа и прелестные колдо дочери. Ты вежливо крутил в пальцах карточки, приглядываясь к мягкой улыбке, внимательным глазам и по-птичьи тонким запястьям потенциальной невесты. Я сидел сбоку ни жив, не мертв, под обороткой изображая твоего поверенного, и проклинал свою близорукость за то, что не позволила мне раньше разглядеть тонкую фарфоровую красоту Астории.       — Ваш отец был бы доволен таким союзом, лорд Малфой, — подытожил Глорион, сминая в малахитовой пепельнице дымящий огарок. — Мэнору давно пора вернуть утраченное величие и заново наполнить жизнью его древние залы. Астория станет вам прекрасной женой и подарит вашей фамилии чудесных преемников.       Я покрылся холодной испариной, заметив тень сомнения, пробежавшую по твоему лицу. Глорион предлагал не просто молодую жену — он предлагал куда больше: возродить из праха дом твоего детства, наполнить новыми птенцами гнездо, в котором оперился и возмужал ты сам. Я впервые подумал о том, что отношения со мной делают тебя пустоцветом, напрасным и бесплодным побегом рода, корнями уходящего в такую глубь веков, о которой страшно и помыслить. Было бессовестно просить о таком, но я бросил на тебя отчаянный взгляд, умоляя предпочесть меня.       Ты прохладно улыбнулся погрустневшему снимку Астории и вернул его Глориону.       — Ваша дочь неотразима, а предложение чрезвычайно заманчиво, господин Гринграсс, — дипломатично произнес ты. — И в любых других обстоятельствах я счел бы за честь сделать Асторию своей женой. Однако сейчас это представляется мне бесчестным — я не тот человек, который сможет принести ей семейное счастье.       Глорион Гринграсс недоверчиво хохотнул тебе в лицо.       — Набиваете себе цену, лорд Малфой? — твой титул был так лаком для него, что он подался вперед и покровительственно опустил холеную ладонь тебе на плечо. — Гордыня и бескомпромиссность Люциуса стоили жизни ему и Нарциссе. Будьте мудрее своего отца, Драко Малфой. Союз с моей семьей — ваш последний шанс вернуться в свет.       Ты встал из кресла, возвышаясь над ним, и завершил аудиенцию горьковатой усмешкой:       — Увы, я и в половину не так горд и непреклонен, как мой отец. Тем не менее, вам стоит подыскать для Астории более подходящего супруга, господин Гринграсс.       Отец твоей несбывшейся невесты вскочил следом, едва не взорвавшись от возмущения. Его дряблые щеки затряслись и пошли багровыми пятнами, точно ты отвесил ему пощечину.       — Ты сгниешь здесь, в этом заброшенном склепе, чванливый лорденыш, — выплюнул он, в миг растеряв всю учтивость, — никому не нужный и всеми позабытый!       Ты расправил плечи, невозмутимо указав ему на камин. Лишь забившаяся на виске жила выдала, что его словам удалось тебя задеть.       Я не знал, как посмотреть тебе в глаза, когда спустя три месяца мне пришлось сообщить тебе о собственной помолвке. Я опасался, что в этот раз твои кулаки предпочтут стенам мое лицо, но ты лишь медленно осел на диван, точно это я нанес тебе сокрушительный удар. Я тщетно ловил твой взгляд, желая оправдаться, достучаться, заставить понять.       — Я обязан, Драко, пойми. Все ждут этого от меня. Не только Джин и Уизли. Пресса… Герм говорит, что я символ, пример, кумир. Людям надо видеть, что жизнь продолжается, идет своим чередом…       — Вы спите с ней, — глухо перебил ты. Не спросил, не предъявил, не обвинил. Просто выложил это на стол между нами, как очевидный и будничный факт. Я спрятал лицо в руках.       Это началось в день смерти Молли. Джин рыдала так безутешно, захлебывалась и икала, хваталась за меня дрожащими пальцами, словно за спасательный круг. Подхваченный этим бесконечным водоворотом слез, мой поцелуй незаметно стек с ее волос на губы.       Переспать с ней оказалось гораздо проще, чем с тобой. Я не боялся ее разочаровать, не боялся, что она встанет с кровати не впечатленной и больше никогда не захочет лечь со мной. Меня не била нервная дрожь, вожделение не захлестывало, переливаясь через край, не путало мысли, движения, дыхание. Мне было безразлично, каким любовником она меня сочтет — и от этого все прошло гладко и естественно, без той извечной паники, что снедала меня в постели с тобой.       Я ведь всегда боялся прикоснуться к тебе, Драко. Немел, пробегая пальцами по твоей коже — точно ждал, что вот-вот к нам ворвется смотритель и отлупит меня по рукам за то, что посмел осквернить бесценный экспонат, которому место под стеклом, за семью замками. Которым можно лишь любоваться как священной реликвией — издалека и с благоговением.       Я всегда судорожно заглядывал тебе в глаза, когда ты откидывался в подушки, разомлевший и сытый. Ожидал приговора — хорош ли я был или никудышен? Не захочешь ли ты попробовать кого-то другого — более умелого, напористого и ловкого? Не в последний ли раз ты позволил мне насладиться собой? Я будто своровал тебя, Драко, и прятал ото всех, боясь разоблачения.       С Джин все было просто. Она была мягка и податлива, ее глаза сияли благодарностью, точно я сделал великое дело, совершил подвиг — снова всех спас. Я не смог ей отказать, когда она потянулась ко мне в следующий раз, а затем еще и еще — кто бы посмел отобрать у нее это единственное утешение? Я опомнился, лишь когда Рон начал глядеть на меня с понимающей усмешкой, когда Джордж улыбнулся впервые со дня гибели близнеца, когда поседевший Артур стал звать меня сыном, а Билл и Чарли — братом.       Я не мог предать их надежд, только не теперь, когда ушла ещё и Молли — животворящее сердце Норы, и покорно перенёс облаченную в белое Джин через порог сияющего Блэк-холла, который с таким тщанием готовил специально для тебя.       Но я сделал все, чтобы ты не отшвырнул моего сердца, чтобы позволил и дальше себя любить. Я осыпал тебя подарками, на фоне которых приданое Астории показалось бы нищенским. Все было безупречно: я часами изводил несчастных ювелиров, чтобы не оскорбить твой взыскательный взор безвкусицей. Только благородный лед платины к твоим ослепительным волосам, только прозрачные слезы бриллиантов — к твоим глазам, не ведавшим настоящего плача. Внутреннюю, сокровенную сторону каждого браслета и перстня я украшал гравировкой. Банальные признания, нанесенные на металл, не казались мне такими наивными, как если бы сорвались с языка. Кроме того, они не требовали взаимного ответа, не получить который я страшился больше всего.       Ты едва удостаивал взглядом мои дары и не пожелал примерить ни один из них. Зато не сводил глаз с простецкого кольца на моём безымянном пальце, какое можно взять за бесценок в любом магловском ломбарде. Я стал снимать тонкий ободок перед встречами с тобой, но белая полоска, оставленная им на моей коже, никуда не девалась.       — Это ведь не навсегда, Драко, — увещевал я. — Люди постоянно разводятся, и Джин сама поймет, что мы не пара, когда перестанет нуждаться в моей заботе.       Ты смотрел холодно и сухо, и на самом дне твоих прозрачных глаз мне чудилось зарождающееся презрение.       Но я все равно выгадывал любое мгновение, чтобы быть рядом с тобой, даже теперь, когда Джин жила под моей крышей. Мы ходили на свидания — настоящие, с зарезервированными столиками и дюжиной приборов на каждое блюдо. Пусть под обороткой, но какая разница? Ты морщился, опрокидывая в себя флакон, и мне каждый раз приходилось убеждать себя, что тебе отвратителен вкус зелья, а не я.       Мы усаживались за дальний столик, и я, незаметно озираясь, протягивал тебе меню. Микроскопические кубики сыра в прожилках плесени и пузатые оливки, начиненные орехом, красной рыбой и даже другими оливками, недожаренные стейки, подаваемые в таких заведениях с неоправданной помпой, паштеты и пасты, теряющиеся посреди необъятных тарелок, и десерты, тающие во рту прежде, чем разберешь их вкус — не хуже, чем в Италии у Забини, ты только попробуй, Драко! Я давился кислыми винами, надеясь, что все это гастрономическое безобразие придется по вкусу хотя бы тебе. Но рыба в твоей тарелке остывала нетронутой, и ты сидел над ней, такой же немой и безучастный, пока я со вздохом не уводил тебя прочь.       Мы выходили на берег Темзы, — все самые фешенебельные рестораны отчего-то теснились на ее грязных берегах, — и ты глубоко вдыхал напитанный духом тины воздух. Глядел в мутные воды, не узнавая чужого лица на себе, и, будто задыхаясь, распахивал ворот пальто. Я уводил тебя в мэнор, подальше от бетонных набережных и чугунных мостов, но ты захватывал их промозглый холод с собой, как памятный сувенир.       Я стягивал с тебя пальто в гулком холле и грел в ладонях закоченевшие бледные руки, покрытые такими же голубыми венами, как несъедобные сыры в речных ресторанах. Мои неуклюжие вопросы отскакивали от стен и, подхваченные эхом, били мне в уши: тебе все понравилось, Драко? Хочешь пойти туда снова на будущий уикэнд? Или выберем другое место? Я прочел в Пророке про магловский ресторан, где еду замораживают азотом, чтобы сделать из нее другую — ты хотел бы такое попробовать? Мы могли бы рискнуть…       Ты моргал и непонимающе глядел на меня, точно я говорил с тобой на неизвестном языке.       Мы поднимались в спальню, и ты падал на кровать, утопая в смятых простынях. Мне приходилось сдвигать стопки книг, чтобы умоститься рядом. Всё сборники сказок, — и волшебных, и магловских, — которыми ты убаюкивал себя, чтобы погрузиться в сон. Возможно, кто-то нашел бы такое хобби странным для молодого мужчины, но я был только рад, что захватывающие книги стерегут твою постель для меня.       Впрочем, и я становился в ней все менее желанным гостем. Твоё тело оставалось холодным и равнодушным, привычно изгибалось в моих руках, но не тянулось к ним. Ты не звал и не гнал, как моллюск запершись от меня в неприступной раковине своего отчуждения. Я ласкал тебя все изощренней, но твой член все чаще оставался безучастен к моим стараниям. Ты безропотно выжидал, когда я отчаюсь зажечь в тебе прежний огонь. Иногда от безысходности я брал тебя прямо так, надеясь заразить своим желанием — ты терпел и это, не сводя стеклянных глаз с потолка. А затем выбирался из-под меня, чтобы отправиться в душ. Раньше ты не торопился смывать следы нашей близости, и твоя новоприобретенная чистоплотность убивала меня. Я метался по спальне, лихорадочно перебирая имена тех, кто мог украсть у меня твою страсть. А затем ломился в двери ванной, чтобы найти тебя лежащим в купальне с остывшей, почти ледяной водой.       Я донимал тебя подозрениями, умолял сознаться. Ты проводил окоченевшей ладонью по водной глади и отвечал, что просто не хочешь пахнуть ей.       Иногда, очень редко, твои глаза прояснялись, и я замечал на твоих губах тихую полуулыбку — бледную тень той, что вспыхивала на них раньше. Я цеплялся за этого призрака что есть сил. Он давал мне надежду, что ты еще смиришься, еще поймешь — еще станешь любить меня, как прежде. Но ты улыбался грязным водам Темзы, ее невидимому устью, которое сливалось в поцелуе с Северным морем за многие километры от нас, и нес всякую околесицу:       — Мне кажется, русалки самые чистые существа на свете, Гарри. Океан ведь смоет любую грязь.       Или:       — Говорят, что русалки не плачут. Думаешь это так, Гарри? Или просто в воде не различить их слез?       Я покорно выслушивал твои пространные рассуждения, а затем тащил в мэнор, окрыленный редким теперь звуком собственного имени на твоих губах. В такие дни ты непостижимым образом оживал и возбужденно отвечал на мои поцелуи, с пылом отдавался и брал, а затем подолгу лежал рядом, блуждая задумчивыми глазами по моему лицу. Но когда наставало время прощаться, ты не шел меня провожать — бросал у камина, чтобы скорей запереться в своей кафельной цитадели и на полную выкрутить краны.