Mud / Грязь

— Прошу прощения за Энакина, — говорю я, оставшись наедине с Сатин. — Его поведение было неуместным. Вы должны запретить подобную жестокость в стенах вашего дворца: гости — это святое. Сатин закрывает за моей спиной дверь библиотеки. От вина её щёки порозовели, а глаза заблестели. — Хватит ворчать, старина, учись принимать комплименты. Этот парень сделал вид, что хочет подразнить тебя и шокировать окружающих, но благодаря ему все гости тебя нахваливали на протяжении обеда — довольно продуманное ухаживание, смею заметить. — Именно в этом Энакин и хотел вас убедить. Не ведись — он так издевается. Однако, я благодарен ему за то, что развеселил тебя. Тебе нужно было развлечься. — Похоже, тебе приходится обходить острые углы, подтверждая мнение Скайуокера — она садится на край стола. — На самом деле, я дошла до предела, после которого изнеможение переходит в эйфорию... Наверно слишком много выпила за дипломатию, но завтра я буду занята стоянием у позорного столба перед Сенатом. Давай, Оби-ван, скажи это. Я делаю глубокий вдох. С ней всегда лучше быть откровенным, а не тактичным. — Спасение поставило тебя в сложное положение. Мы с Падме уже прибирали за Энакином, давай мы тебе поможем. — Щедрое предложение, но я разберусь сама. Поддержка Республики продемонстрировала мою слабость, но я всё равно не могу отплатить ей: Мандалор никогда не вступит в войну. Раз мы перестали ходить вокруг да около, добавлю, что Совет выкинул дешёвый трюк, прислав именно тебя от Ордена Джедаев, чтобы я была сговорчивей. — Не похоже, чтобы ты стала сговорчивей, да и Совет меня не присылал. Очередная острота замирает у неё на устах. Она растерянно качает головой. — Это не...похоже на тебя. Да я сам на себя не похож. Скорлупа треснула, и содержимое хлынуло наружу. — Сатин, не надо так рьяно демонстрировать свою независимость — я уже много раз в ней убеждался. Просто попроси. Она водит пальцами по древесным узорам на крышке стола, и я понимаю, как тяжело ей даются следующие слова: — Правящий Сенат ждёт, что я буду играть в одной лиге с сенаторами и джедаями. Падме, Бейл и Энакин должны убедить их, что наша встреча имела...личный характер. У Энакина будут из-за этого проблемы в Оредене? — У него уже столько проблем с Советом, что те даже не заметят ещё одну. Он не лучший выбор для участия в таком щекотливом деле, но на остальных можешь рассчитывать — считай, договорились. Однако имей в виду, что эта версия вызовет сплетни о тебе. — Если это не будут теории заговора, мне плевать. Они не скажут ничего нового, — Сатин снисходительно смотрит на меня. — Что, не думал об этом, Оби-Ван? Незамужняя, бездетная женщина под сорок, наделённая властью — это слишком даже для Мандалора. Забавно, что ты выбрал то же самое, но тебя никто не обсуждает. — Мой выбор легко объяснить, — мой тон рефлекторно смягчается, — но людям сложно понять, почему женщина с твоими достоинствами не замужем. — Очевидно, мои достоинства несовместимы с замужеством, — она усмехается и смотрит в окно. — Мне просто...не суждено было выйти замуж, Бен. Джедай должен понимать, что наследие — это не обязательно потомки. После войны я усыновлю сына моего брата — Корки. Это отвлечёт клеветников от того, что мои формы должны округлиться, поскольку я уже слишком стара. Кроме того, я всегда любила этого мальчика. Тебе бы он тоже понравился... Сатин хмурится, словно сказала что-то неуместное, а затем бормочет себе под нос: — Wayii. Haryc b'aalyc, — после чего поднимается и открывает дверь. — Вино развязало мне язык. Если ты мне друг, то отправишь меня спать. Я неохотно следую её предложению, кланяюсь и желаю спокойной ночи. Вдруг её осенило: — Кстати, насчёт того, зачем Энакин на самом деле прилетел на Калевалу, и того, что он там сделал. Ты ведь уже знаешь, что случилось с людьми Танн, да? Ты даже знаешь о них с Падме. — С Энакином...сложно. Я обо всём позабочусь. — Падме сказала то же самое. Наверно если бы мальчишка сжёг Корускант, чтобы спасти кого-то из вас, вы бы прикрыли его, не моргнув глазом. Он усыпил вашу бдительность, Оби-Ван, и пробуждение будет тяжёлым. Если бы меня беспокоило только это, я бы не лезла не в своё дело, но я видела, насколько он силён, и как он использует эту силу. Ваши с ним игры повлекут масштабные последствия... Ты относишься к Энакину как к непослушному, но милому шельмецу, но он вовсе не такой. Брат...о, Сатин. — И какой он? — Опасный. Признай это и обезвредь его, — она гладит меня по щеке, заглядывая в глаза. — Чувства выбивают тебя из колеи, как и любого из нас, в конце концов...воистину, это и горько, и сладко. — Это всегда случается с теми, кто скрывает свои чувства лучше других, — я беру её руку и подношу к губам. Сатин улыбается и на мгновение отводит взгляд. — Вот бы жизнь была добрее к нам, — шепчет она и целует меня на прощание. Выделенная мне комната соответствует строгой элегантности дворца: твёрдый камень и хрупкий транспаристил, как сама герцогиня. Какое-то время я таращусь на огромную, роскошную кровать, словно в ней таится некое неуловимое, но всё же очевидное откровение. Я до сих пор ощущаю прикосновение Сатин и слышу её голос, предсказывающий ужасные последствия моей слабости. Чёртова женщина. Её слова вгрызаются в мозг, как червь — правда, которую видят все, кроме меня. Но, несмотря на это, я испытываю острую тоску по Энакину. Я неподвижно лежу на покрывалах. Когда придёт Энакин, попытаюсь поговорить с ним о прошлой ночи и о нашем совместном видении, а он заткнёт мне рот поцелуем и заставит забыть обо всём. Однако он не приходит. Не моя очередь. На самом деле, они так близко, что мне приходится напрягаться, чтобы не ощущать их. Сбрасываю одежду и обувь и забираюсь под одеяла. Кровать слишком большая, и я не могу согреть её своим телом. Вот если бы я держал Сатин за руку, а она трогала мою бороду, такая проблема бы не возникла. Можно было бы дать Энакину почувствовать нас. Ужасная идея. Я долго думаю об этом, пока не понимаю, что хочу отомстить таким образом. На сей раз Тьма моя собственная, Энакина не в чем винить. Я фактически воображаю, как причинил бы ему боль в ответ, не учитывая сопутствующий ущерб для Сатин, между тем как боли здесь заслуживаю только я. Именно эта мысль подталкивает меня в конце концов потянуться к нему в Силе. Щиты Энакина полностью опущены: он ждёт меня так же, как я ждал его. Он чувствует меня, и пламя его подписи разгорается ещё ярче. Внутри него происходит настолько ужасная борьба, что я не понимаю, как он это выдерживает. В ответ на его открытость я показываю ему, что побеждён и уничтожен без боя. Наша связь стала настолько чувствительной, что мы больше не ощущаем себя по отдельности: это я хочу и беру её, я наслаждаюсь своей же болью. Пытаюсь разорвать контакт, но уже поздно: моя рука скользит к низу живота — это не моё желание, но его страсть к ней. То, как он поступает со мной, отвратительно. Моя любовь к нему — мерзкая болезнь, из-за которой я гнию изнутри. От удовольствия у нас с ним дрожат ноги, мы выгибаем спины, и я так хочу снова стать разумным, целостным, свободным.