Ты есмь грех души моея

И взглянул, как в первые раза Не глядят. Чёрные глаза глотнули взгляд. Вскинула ресницы и стою. — Что, — светла? — Не скажу, что выпита до тла. Всё до капли поглотил зрачок. И стою. И течёт твоя душа в мою. В доме тепло, мерцает янтарный огонь в печке, догорает лампада. Молчаливый муж, склонивший чело над Библией, то и дело осторожно поднимает бессонный взор на спящую девушку на кровати. Лен волос струится по плечам, обнажившимся по вине сорочки на пару размеров больше. Перед глазами настоятеля вновь всплывает тот вечер из времен его юности. То же дитя, недвижимо возлежавшее при свечах, чье золото волос волнами ниспадало по подушкам, а нежные черты личика навечно застыли в печальной улыбке херувима. Тогда он, юнец ещё безусый, поддался искушению, приласкав робко прядь длинных волос и срезав её, в каком то запретном сладостном содрогании скользя ладонью по тонким запястьям и линии ангельских скул. Увы, сия незатронутая красота маленькой девы, была порочна как демон, и рано несчастная покинула бренную землю. Ему осталось отправить её в последний путь под тихий плач провожающих, так и не простившись так, как хотел. Не лобзать ему руки тонкие, не пьянеть под медовым запахом волос. А то мимолетное касание ладони к его щеке теперь алело на коже ожогом словно пощёчина. Дважды он стал страдающей жертвой по женской воле. Третьего не переживёт. Лишь розу белую на грудь возложив навечно уснувшей, отрок погрузился в сумрак уныния, вечерами приходя на поле у реки, где некогда он встретил это мнимое порождение любви, рассыпавшееся брызгами из ромашек и росы, обратившееся туманом поутру. Вечно ли это мучение — любить и не быть любимым в ответ? Тысячу лет будто под покровом снежным зябла душа одинокая. Имя её — свет на губах. Острым копьем вонзилась взглядом игривым, разрушив стену многолетней стойкости, растопив, как вода камень, сточив по капле мрак из души. Цветущая в эдемском саду роза была сброшена с небес небрежною рукою, упав к его ногам. Разбитая, беззащитная, хрустальная, без чувств и обожженная страхом. Ищущий покоя, да обретёт его, испив до дна ту чашу с ядом. И имя ему Любовь… Вошедшего в дом с большим изяществом встретила новая хозяйка, лучившаяся каким-то своим неземным светом, робко укрывшая льняные локоны под голубым платком. Совсем недавно пустой и необжитый дом она превратила в средоточие уюта и тёплой красоты, идеально подходящих для создания атмосферы семейного счастья.        " — Как ты преобразила уныние моего одинокого жилища, мой милый ангел…"-мысленно вздыхает Владимир, неотрывно любуясь этой ажурной папоротниковой нежностью кружев на рукавах белой сорочки, которая так подчеркивала мраморно-янтарную красоту юной девы и глубину её тёмных выразительных глаз. Мария что-то мурлыкала под нос, накрывая стол к чаю, но красивый мелодичный голос белокурой сирены только усиливал её очарование, окончательно поселив томительное блаженство в груди мужчины. Даже покровительственные порой нотки этого пряного низкого голоса вселяли желание, коего ему не довелось ощутить с бывшей женой. Настойчивость и мягкая забота окутывали нежностью и с непривычки пьяня разум как в первый раз. Этой доброте и ласке хотелось покориться, принять всю без остатка, покрыв поцелуями красивые маленькие ручки. Хрупкая дева в тяжёлом чёрном платке, сидящая скорбно подле дщери его лукавой строгой, чуждой мягкости понимания сострадания. Что же он натворил? Отдал её самолично в обитель девичью, в то время как подергали ей там перья из зыбких крылышек. Горная река, шумный бурный поток в её душе. И посреди покрытых льдистой позолотой деревьев, в отблесках свечей, она — такая фарфоровая нежность, энергичная упрямость и буйство непокорное во тьме черноты очей. Сосуд души истерзанный, пусть ты уж не тот, собранный по мелким частицам, но склеенный с трепетной любовью в новых руках ты все также прекрасен и светел. Украдкой присматриваясь к силуэту под снежной стеной, он чувствует жжение под самыми рёбрами, режущее и пульсирующее. Он не видит её лица, но чувствует, как слезы обжигают девичьи замерзшие щёки.        " — О чем ты молчишь, милый мой ангел беспокойный. Не дай мне разбиться в моих метаниях между голосом сердца и разума. Я должен услышать тебя, твою горькую исповедь сейчас, но не смею. Но и я буду нести тебе свое покаяние, ведь самолично стал причиной очередных страданий. А ведь пообещал, что все будет хорошо… Не можешь ты держать слово, Владимир… Дочь сбежала, внуку собственному незримо стал лукавым лжецом. Невинные отроческие души изранил ты тьмой духа своего… " Отстраняясь от совести своей, Владимир вновь чувствует пробежавшее пламя по своей изувеченной спине. Тогда лишь ласковая забота юной Марии смогла отринуть его мучения, но теперь все вернулось вновь, настойчиво напоминая о его многочисленных тяжких грехах, не стертых за пятнадцать лет монашеского уединения.        " — Ты ищешь меня. Я знаю… И также ищу тебя, но вынужден стать частью тени, ибо не в силах видеть немое осуждение и обиду в твоих все таких же детских глазах. Сможешь ли ты простить меня… Дьявола в рясе святости… Мой маленький строгий ангел. Я тебя недостоин. Улыбки твоей, заботы твоей и понимания. Страх и ужас сковывают все внутри, едва представлю, с каким содроганием ты будешь слушать обо всем, что я так гнусно скрыл… Невыносимо… " С поверхности замерзшего окна на него смотрит его совесть его глазами. Когда-то такие глаза были у его прошлого. И смотрело с тех фотоснимков за зеркалом в старом доме в прихожей. Надобно их сжечь потом… Вернулся — её уж нет во дворе, ушла, верно с новыми послушницами куда-то. Лишь следы остались в глубоком снегу. На ели перед аркой колышется ажурная белая лента. Стягивая с колючей ветки сие трепетное напоминание, монах мысленно видит эту же ленту в пряной пшеничной золотой шевелюре девчушки. Увидит ли он её снова? Совесть в человеческой плоти. Береги свою птицу. Не дай ей разбиться… Имя твоё. Свет на губах. Острым копьем вонзится в мой прах. Падала она прямо в воду, спотыкаясь на зыбком льду, силясь уцепиться заледеневшими руками за скользкую поверхность, не дотягиваясь до его ладони. В этом краю ручьев и густых дубрав он и во сне не смел бы преисполниться более возвышенного счастья. Не обезоруженный хладносердным ветром, прижимал пичужку к груди. А здесь, на ковре ложа травяного, среди пестроты пижмы и васильков, он заставил дух свой мятежный замереть, выйти из водной глади серебра ледяного и вдохнуть жидкое золото солнечных лучей. Звенит смехом его милая малиновка, соловьем журчит, баюкая виноватое сердце. Она — избавление, мимолетная радость отпускаемого прегрешения. Сама не идеал святости, порою грубоватая и суетливая, но и ласковая, искренняя, желающая помочь. Всё как по Библии. В блуднице Христос нашёл больше света, чем в проповедниках, вняв слёзной мольбе и тихому смирению распростертой у стоп Его несчастной, которую собирались побить камнями. И обрела Мария Магдалина крылья святости за спиной… Поднимая тревожный взор прозревший от страниц Писания, монах взирает осторожно на девушку, что-то сосредоточенно колдующую у плиты. Кухня будто пропиталась пряным ароматом яблок и корицы, будто подпитавшись солнечными лучами за окнами. " — В насмешку задумала яблочным пирогом искусить, голубка в обличье ангела? Но если так, то ты и без него сама как сладчайшее и недоступное искушение. Каяться теперь я тебе буду. Но примешь ли ты мою горькую истину или оставишь фениксом пылать заживо от раздирающих противоречивых дум и представлений? Не пал я в такой грех ещё в юности далёкой, в тот незабвенный день любуясь златокудрой девой у реки. Всюду теперь напоминания о тебе теперь будут у меня? Неразумный.» Из размышлений его вывело мягкое прикосновение к плечу. Машенька, обеспокоенно хлопая глазами, склонилась над ним, берет Владимира за запястья, ощупывает лоб, боязливо сжав мужские руки.        — Что такое, Маш? — недоумевает монах, не понимая, что так в его поведении напугало его юную помощницу.        — Вы не заболели, отец? Весь день где-то в облаках витаете. Не поверю, что молитесь так.        — Гм… Ну… Это так. — неловко улыбается мужчина, чувствуя, что подступает приступ смеха. — Милая, ты на себя то хоть погляди. Все руки в муке и меня вымазала теперь. Прыснувшая со смеху с его вида барышня окончательно вселила в него тихое умиротворение. Всё хорошо, когда она рядом.        — Простите ради Бога! Но вы действительно как кот сейчас!        — Спасибо, что не как кот, что вылез из трубы. — шутливо ворчит Варсонофий, спешно ретируясь в другую комнату. Как забавно все-таки порой ведут себя мужчины в смятении и все равно как дети малые вне зависимости от возраста…       — Ой, да ладно вам! Я серьёзно вас так обидела что-ли? — сквозь смех не унимается девица, выжидая под дверью с видом скучающего ребёнка, то слоняясь из угла в угол, то опираясь спиной о закрытую преграду. Дверь подалась вперёд и Маша, забыв об этом, потеряв координацию, почти кубарем падает внутрь, приземляясь на колени.        — Ой, простите пожалуйста! Я забыла, что дверь не открывается на себя. — забормотала виновница конфуза, собираясь уже подняться с пола, да так и замерла на месте, узрев дивное зрелище. В полумраке вечера, озаренный бликами лучей заходящего светила Владимир выглядел непривычно. Особенно в этих провоцирующих узких брюках и вызывающе алой спортивной куртке, накинутой ещё и на голое тело. И смотреть на все это безобразие стоя на коленях вообще было чем-то запредельным по шкале допустимого и неуместного.        — Милая. Я же попросил тебя подождать. Вечно ты все куда то торопишься… Я в порядке, как видишь.        " — А я вот не в порядке! И с каких пор святоши в нормальной одежде выглядят как воплощение модельной красоты и греха?!» — возопила мысленно бедная девушка, пытаясь привести мысли в порядок, ошалев от необычного преображения своего строгого наставника, чьи глаза будто и в этой тьме светились каким-то незнакомым ранее странным огнём, тёмным и непостижимым. Произвести дальнейшие соображения ей помешали крепкие руки, поднявшие её за запястья с пола, целомудренно заправив выбившуюся прядь из-под платка.        — Сильно ушиблась? Он улыбается своей проклятой успокаивающей улыбкой, в то время как в голове у Марии творится полный кавардак от увиденного.        — Вот тебе и назидание Божье — не смотри туда, куда нельзя. Вот и наказалась, дева ты неугомонная. Что же мне с тобой делать… Как тяжело мотыльку в объятиях пламени. Безвыходно и маняще. Именно ли это испытывает человек, приняв в душу семя сомнений и искушения? Если так, то её положение весьма плачевно. Решившись поднять глаза, Маша силится осмыслить все то, что он говорит. Что с ней делать он собрался? После увиденного ничего хорошего ей в голову не придёт. Уже за ужином на кухне она вновь поймала себя на неуместной мысли, осознав, что уже долгую минуту откровенно пялится на открывшиеся участки кожи «святоши», который искушал её сейчас самым наглым образом, методично попивая малиновый чай и совершенно не замечая прожигающего взгляда юной особы. Чопорное монашеское одеяние было довольно закрытым и это ведь даже не полное «обмундирование». А здесь… Ещё и волосы в пучок собрал. Ну издевательство. И невинная улыбка на его физиономии тоже сплошное издевательство. По любому до того как он поселился в монастыре, по нему все девки в обморок падали. Длинные красивые пальцы откладывают пустую чашку и возвращаются к очистке яблока, срезая с гнусного плода аккуратные завитки кожицы. Позвякивают четки на запястье и теперь можно беззастенчиво любоваться обнажившимися запястьями под закатанными рукавами. Метнется взгляд выше, очертив линию скул под бородкой и замрет на изгибе шеи, больше не скрытой высоким воротом, на выступающих острых ключицах, кажущимися небывалым откровением, ядом, что на много недель останется в горячей крови.        — Спасибо за ужин, милая. Все было просто замечательно. И за компанию тоже. Всегда утешаешь меня своим обществом. — бархатистый мягкий тембр вывел девушку от разглядывания монаха, вселив чувство вины.        — Ой, ну что вы. Мне всегда приятно, когда вы приходите… Мне так спокойно становится. — смущённо молвит пичужка, улыбнувшись.        Тяжёлая ладонь опускается на её голову, ласково поглаживая. В его взгляде какая-то умиротворяющая и нежная печаль. Ещё поцелуя в лоб не хватает. Но этого не будет. Не в этих положениях. Не в этой жизни.        — Ступай спать, Маш. У тебя сегодня был тяжёлый день. Устала ты. Отдохнешь и завтра повеселеешь.        — Да. Вы. Тоже… Пожалуйста. Весь день на стройке провозились. Лёгким кивком он отпускает её, отметив то, как быстро спустились сумерки. Провожать взглядом гостью нет необходимости, чтобы не заметить уже привычную напряженную нервнозность в движениях. Опять кошмары… Боится спать. Некоторые всю жизнь как дети. И как с этим быть теперь. Убрав Псалтирь в ящик стола, Владимир засыпает, едва чело его касается подушки. Пусть все откровения в будущем придут с надлежащей легкостью и испытания пройдут с пользой.