Dasein

Забвение, о, как ты прекрасно. Перед глазами только пульсирующая черная субстанция, что вглядывалась глубже в мою душу. Спертое дыхание и угасающее сердцебиение резонировали в этом безграничном пространстве, будто то была маленькая комната в душной панельке. Звуки врезались осколками в сознание, доставляя дикую боль. Боль. Что-то сдавливало шею, руки потянулись дабы коснуться этой змеи, высасывающей жизнь…шелк… —Очень изысканно и изобретательно, да, Геннадий? — усмехнулся скрипучий прокуренный голос, из-за чего мужчина дёрнулся. — О чем ты? — от чего-то сипло спросил человек. Что-то мешало говорить…возможно тот шелковый питон в клеточку, что сдавливал своими кольцами горло. Воздух быстро кончался. — Ну, как же? Ты же всегда хотел этого и вот ты здесь. В забвении, ты везде и нигде одновременно. Твое существование подходит к концу. Ты постарался. Молодец. Голова гудела и трещала. Горло драло кашлем. — То бишь я повесился? — Определенно, — раздался другой оглушающий до боли голос, что внедряется прямо в мозг. — Да кто вы, блять, такие?! Он возмутился. Осознание неизбежной кончины подступило к горлу и впилась как нож бабочка, пуская струйки горячей крови. Убил себя. Своими руками. Ты. Сначала отзовётся противный голос: — Твоя лимбическая система. Затем оглушающий и властный, обволакивающий сознание пеленой спокойствия и заставляющий чувствовать лёгкий запах вереска в воздухе: — מַלְאָךְ‎ У Геннадия расширились глаза, а рот будто зашили белыми шелковыми нитями. Говорить стало почти невозможно. Кислород в крови почти закончился. На спине почувствовался холод скорой смерти. Его ледяные костлявые ладони легли на плечи и крепко сжали плоть. Но громогласный голос великодушно сделал мужчине одолжение: — Ты будешь спасен. Он уже здесь. Почувствовалась тряска. Землетрясение? Нет. Что-то другое. Послышался знакомый голос. Но самоубийца не мог его вспомнить. Он слишком глубоко провалился в забвение. Утопая в чëрной вязкой жиже, словно в болоте. Ну, просто маленькая безмозглая муха и росянка круглолистная (Drosera rotundifolia) с еë липкими красными капельками-приманками. Но вдруг в глаза ударил яркий свет и он увидел пылающее существо с двумя крылами и тысячами глаз. Удавка уползла с шеи и легкие наполнились воздухом. Кашель. Много кашля и дикий звон в ушах, с ужасающей головной болью обрушились в один миг. Сознание возвращалось в реальность и мистический образ исчез, оставив перед Геннадием его лучшего друга. Кажется он был зол и взволнован. — Не смей меня бросать. Скорая уже едет. Мозг плохо соображал. Но мутный взгляд упал на галстук валявшийся на полу. Красный. Шелковый. «Кажется я повесился на нем…здесь…в ванной», — пронеслось у него в голове и отдалось болью в образовавшейся странгуляционной борозде. Снова темнота. Голос друга уходил все дальше и дальше, дальше… Но мужчина знал, что ему не позволят умереть. Не здесь. Не сейчас. Не сегодня. Солнце только-только начинало подниматься выше крыш домов, разукрашивая темное небо в желтый и оранжевый цвета. Его теплые лучи проходили сквозь больничное окно без ручек на третьем этаже и падали на бледное лицо с щетиной и внушительными синяками под глазами, дразня больного и заставляя проснуться. Трубки капельницы были введены в катетер в локтевом сгибе. Геннадий приоткрыл глаза и пошевелил руками, но не смог их высоко поднять. Они были привязаны к кровати. — Пиздец. Я походу в дурке... Многозначительно пробубнил мужчина и вновь закрыл глаза. Захотелось снова сдохнуть. Но он ясно понимал, что ему не дадут. У вселенной свои планы на его гадкую душонку, да и ее юмор просто поражает своей изворотливостью. Чертовы крылатые ублюдки. За дверью палаты стоял вполне молодой доктор, психиатр. Он поправил очки с широкой оправой и толстыми стеклами, зачем-то отряхнул халат, дочитав всю информацию о новоприбывшем пациенте, и только после этого зашел внутрь. На что Геннадий резко дернулся и поднял веки. Врач оголил в европейской улыбке зубы и поздоровался: — Здравствуйте, я Герман Фридрихович, ваш врач. Вас что-нибудь беспокоит? Тон мозгоправа был хорош, внешность тоже, он был чем-то похож на хитрого игривого хорька. Голос прямо таки мед для ушей, но больной явно не хотел сейчас ни общаться с ним, ни вообще находиться в этой чертовой палате. Геннадий хотел одного — свободы!