И осенью хочется жить

16:50 20.12.2013, клиническая больница Сангономии

За окном гнетущая серость — из-за россыпи мелких капель дождя на стёклах ничего толком не разглядеть. А ведь скоро Рождество. У Томы были планы, но теперь… Теперь будто сама природа приняла траур вместе с семейством Камисато. Миледи спит на диванчике под мерный писк медицинских приборов; Тома укрыл её пледом где-то с час назад. Пусть поспит. На её долю и так выпало слишком много потрясений за последнюю неделю. Отец погиб, дом наполовину разрушен, брат прикован к постели и неизвестно, очнётся ли. Нет, нет-нет-нет. Тома качает головой, отгоняя мысли об этом: милорд будет в порядке. Ему просто тоже нужно отдохнуть. Чуть больше, чем миледи. Ещё день или два, и он придёт в себя. Будет всё так же Тому поддевать и упражняться на нём в остроумии. Будет с ума его сводить, а он и не против. Пока никто не видит, Тома встаёт перед больничной кроватью на колени. Берёт бледную руку милорда в свои и утыкается в неё лбом. Пусть он только очнётся. Пожалуйста.

***

18:43 11.02.2014, клиническая больница Сангономии

— Привет, — миледи расправляет юбку прежде, чем сесть на стул возле постели брата, — прости, что так поздно: столько дел свалилось… Н-не переживай, я справляюсь. Вроде бы. Вчера мне всё же перезвонил наш бывший юрист — он согласился вернуться, представляешь? И пообещал разобраться с наследством в нашу пользу, так что Модный дом Камисато не пропадёт. Ну, по крайней мере я постараюсь сохранить то, что осталось, до твоего выздоровления. Ты, главное, поправляйся. Мы… Мы с Томой очень тебя ждём. Наверное, он ждёт этого даже больше, чем я. — Миледи! — Шучу, — она слабо улыбается, — он сейчас тоже здесь, если слышишь. Хотя, если ты слышишь, то мне не надо тебе это пояснять, выходит? В общем, за меня не волнуйся: я под надёжной защитой. Тома почти как мой телохранитель. Прикрывает от прессы, и в школе тоже — даже с восстановлением дома помогает. Он… он был со мной на похоронах папы. Мы навестим его все вместе как только ты проснёшься. Как только… Аяка закрывает лицо ладонями, всхлипывая. Поджав губы, Тома кладёт ладонь ей на плечо. — У нас всё под контролем, милорд, — продолжает вместо неё Тома, стараясь не смотреть на исхудалое лицо некогда школьного принца, — ремонтные работы на финишной прямой, миледи осваивается с делами фирмы, и про предстоящие контрольные тоже не забывает. Она молодец. И была бы совсем умницей, если бы не забывала про обеды. — Тома! — Возможно, я недостаточно хорошо готовлю, но обещаю исправиться. Выздоравливайте скорее, и я сделаю для вас карри — или, если хотите, поедим сябу-сябу. Можете даже бросить туда чили — да хоть тапиоку — только!.. Теперь очередь Аяки сжимать его руку в утешении. Ещё мгновение, и он правда разрыдался бы. Глаза Аято по-прежнему закрыты. Благородно голубая из-за проступающих вен кожа по-прежнему едва тёплая, иссохшие губы всё ещё сомкнуты в молчании. Ничего. Тома его дождётся. Обязательно.

***

19:07 9.03.2014, гостиная резиденции Камисато

Тома уже заканчивал отмывать полы после ухода рабочих, когда его телефон задребезжал вибрацией на стеклянном столике. Первая мысль — милорд наконец-то пришёл в себя. К мобильному Тома едва ли не перепрыгивает через весь зал, чуть не споткнувшись при этом об ведро с водой. Звонок оказался не из больницы, и ничего приятного он не сулил. Вряд ли мать, которая не разговаривала с ним почти два года из-за решения сына переехать к отцу в Японию, вдруг решила поинтересоваться их делами. В этом он оказывается прав. — Я не могу уехать сейчас! — не сдержавшись, кричит он в трубку после длинного монолога о каком-то наследстве, адвокатах, судах и прочем. Ему много чего хочется ей сказать. Напомнить о том, как она демонстративно хлопнула дверью в их последнюю встречу, не став даже прощаться. Спросить, почему не брала трубку, когда он звонил ей. Признаться, что отец так и не принял его — выставил за дверь, пообещав оплачивать съём крохотной квартирки до окончания учёбы, а вернуться обратно не позволила гордость. Рассказать о том, как тяжело ему было в чужой стране и как повезло с друзьями. Об одноклассниках, приветливых тётушках в магазинчиках и Камисато. Его миледи и милорде, что успели стать ему семьёй. Но вот в её всегда уверенном голосе слышится лёгкая дрожь, и сердце Томы даёт слабину. Он трёт висок, делает, наверное, с двадцать кругов по гостиной прежде чем предсказуемо сдаётся и обещает приехать завтра. — Что-то случилось? — спускается со второго этажа миледи в обнимку с конспектами, и, видимо, замечает в руке Томы телефон. — Это из больницы? Брат очнулся?! Ах если бы. Томе придётся оставить тех, кого он считает семьёй, и вернуться к семье настоящей, пусть и ненадолго. Он поставит подписи там, где нужно, откажется от всего и сразу же вернётся. Недели не пройдёт — так он говорит Аяке, пока та обнимает его крепко-крепко, даже дышать получается через раз. Всё, что он может — осторожно гладить её по волосам, будто она и впрямь ему младшая сестра, и обещать скорое возвращение. — Я оплачу билеты, — говорит она чуть дрогнувшим голосом, — выберу лучший рейс. Мне так будет спокойнее. По взгляду видно, что её не переспорить. Упрямая до невозможности. В этом она вся в брата. Тома кивает, но Аяка не торопится его отпускать: — Пообещай мне кое-что, пожалуйста. — Что угодно, миледи. — Навести моего брата перед отъездом. Уверена, он бы хотел с тобой попрощаться. «Попрощаться». Не на полгода же он уезжает, честное слово. К тому же, это не то, о чём Тому стоит просить. Будто он смог бы уехать, не взглянув на милорда напоследок. — Обязательно.

***

20:30 9.03.2014, клиническая больница Сангономии

Договориться с медсёстрами не проблема — они Тому обожают (и даже иногда подкармливают их с Аякой сэндвичами из автомата возле ресепшена). Круглощёкая женщина ведёт его в палату милорда окольными путями, в обход уже приступившей к дежурству охраны. Возле нужной двери она хлопает Тому по плечу, поджав губы в сочувственной улыбке, и говорит, что вернётся за ним через полчаса. Он кивает, думая, что этого ничтожно мало. Если бы Тома был более эгоистичен, то сидел бы возле милорда сутками. Чистил бы ему фрукты, рассказывал о том, что происходит вне стен больницы, и держал за руку, засыпая у его ног, как верный пёс. Ничего. Скоро милорд поправится, и у них будет всё время мира. Обязательно будет. В слабом свете приборов милорд будто бы ещё бледнее. Некогда стройный, он заметно исхудал — считай скелет, обтянутый фарфоровой кожей. Серебряные волосы взлохмачены возле уха, и Тома приглаживает их со всей бережностью. Милорду не понравится, если он очнётся растрёпанным. Он всегда так беспокоился о своей внешности, и… Тома смаргивает подступившие слёзы, когда прикасается к светлым пальцам. Обводит кончиками острые костяшки, пока подбирает слова. Аяки сейчас рядом нет — может, хотя бы теперь побыть откровенным? — Привет, — хрипло начинает Тома. — Привет. — Знаю, ты не сможешь мне ответить сейчас, но я должен был… Милорд?! Он всё такой же белый, считай что призрак, высохшие руки лежат поверх одеяла, к носу подведены прозрачные трубки, но губы трогает слабая улыбка. Камисато Аято поворачивает голову, открывает глаза, и Томе кажется, что никого прекраснее он не видел. — Знаешь, я даже не сомневался, что увижу тебя первым. Кажется, он говорит ещё что-то — Тома не слышит из-за стука собственного сердца, совершенно растерянный. Что ему следует сделать? Упасть на колени и целовать руки милорда, как хочется? Обнять, по-дружески — не в таких они ведь отношениях — но, наверное, он ещё слаб для такого? Не трогать его вовсе, чтобы не искушать себя? Даже сейчас Аято решает за него. Протягивает ему раскрытую ладонь — Тома вкладывает в неё свою без раздумий, и едва не умирает, когда милорд на бесконечно долгие мгновения прижимает его руку к щеке. Чем он заслужил такое наказание? Как сильно нагрешил в прошлой жизни, что в этой вынужден расплачиваться вот так, не смея сам прикоснуться к любимому, которого должен оставить? — Как там Аяка? — спрашивает он, не дождавшись от Томы и слова. — Миледи. Да, точно, миледи. Она в порядке. Учится и вникает в фамильный бизнес. Почти не отдыхает, но я за ней присматриваю. — Спасибо. А… Видимо, он хочет узнать про отца. Тома качает головой. В глазах Аято боль и странное… облегчение? Он без понятия, что у них за отношения были, но явно не лучше, чем у Томы со своим собственным. — Не делай такое лицо, — Аято тянет руку, как если бы снова хотел к Томе прикоснуться, но останавливается на полпути и прикладывает ладонь тыльной стороной ко лбу. — Значит, всё закончилось. Закончилось. Рука соскальзывает на глаза, плечи мелко дрожат. Сразу не скажешь, плачет он или смеётся — может, всё сразу, и Томе чуточку страшно. Наверное, как-то так выглядит истерика? Может, позвать медсестёр, пока милорду не стало хуже? — Я в порядке, — словно прочтя мысли, говорит ему Аято, — теперь в порядке. Правда. В этот раз он всё же берёт чужую руку. До странного счастливый. Тома никогда его таким не видел. Сказать ему правду сейчас — значит разбить сердце им обоим. Чем дольше он тянет, тем тяжелее признаваться. Пора бы уже собраться с духом. Аято обводит большим пальцем костяшки в основании пальцев, и момента лучше уже не будет. — Тома, я… — Милорд, я… Простите, перебил — вы что-то хотели сказать? — Ты первый. Он улыбается. Полоса фонарного света рассекает грудь наискось, как ремень школьной сумки. Несмотря на круги под ними, голубые глаза светятся непривычным теплом. Если забыть про трубку и приборы, они будто бы задержались допоздна в школе — президент студсовета и его верный секретарь, который в очередной раз напортачил с отчётами (поначалу Томе и впрямь было тяжеловато писать иероглифы, но потом он делал ошибки только чтобы остаться с Аято подольше). Всё совсем как раньше, и чуточку нет. Полумрак, двое и тишина между ними. Хрупкая, тонкая, почти звенящая, грозящаяся разрушиться ненужным признанием из-за одного неосторожного вдоха. В этот раз Тома должен сказать. Совсем не то, что на самом деле хочется, чтобы потом, в будущем, снова получить этот шанс. — Я уезжаю. Камисато Аято выглядит так, будто прямо перед его глазами рушится целый мир. В них неверие, шок, и, что самое страшное, разочарование. — Э-это ненадолго, улажу семейные дела и сразу обратно, честное слово. — продолжает оправдываться Тома, однако его будто не слышат. — Вы и заметить моё отсутствие не успеете! Может, я даже успею вернуться до вашей выписки, или!.. — Не обещай того, чего не сможешь исполнить. Лишённый эмоций голос Аято окатывает холодным душем. Ого. Нет, Тома понимал, что милорд не обрадуется, но не презирать же его теперь? Что плохого в том, чтобы на неделю-другую уехать к родне? Едва подумав об этом, Тома даёт себе мысленную затрещину. Ну конечно. Не стоило говорить при милорде о семье, когда у того из вышеупомянутой никого кроме сестры не осталось. Теперь ему стыдно настолько, что под землю провалиться хочется. Господи, какой же Тома придурок. Камисато Аято в такого никогда в жизни не влюбится. — До Рождества. — Что? — Если хочешь остаться со мной, то должен вернуться до Рождества, — милорд смотрит не на друга, а на свои руки, сжимающие край одеяла. — можешь считать это приказом. — Шутите? — тут же расслабляется Тома, — говорю же вы и глазом моргнуть не успеете, как!.. — одеяло в пальцах сминается сильнее, и он идёт на попятную, — хорошо-хорошо. Как вам будет угодно, милорд. Аято едва заметно дёргает уголком губ, но взгляда не поднимает. Жаль. Тома бы сейчас всё отдал, чтобы заглянуть в бесконечно голубые глаза. И так уже напортачил, просить взглянуть на него будет настоящей наглостью. — Простите, я вас тогда перебил — что вы хотели мне сказать? — Ничего важного, забудь. Тебе всё равно пора. В кармане вибрирует телефон: в сообщении от Аяки сказано, что вылет через три часа и она вряд ли успеет собрать ему гостинцев в дорогу. Приходится заверить её в том, что никаких гостинцев ему не нужно, как приходится покинуть палату милорда с тяжестью на сердце (и не только. Боже, он только из комы вышел, о чём ты думаешь, извращенец?!). Как бы то ни было, их странный разговор не окончен и они обязательно разберутся со всем как только Тома вернётся. Через неделю. Две максимум.

***

12:06 24.08.2014, пляж Бермондси

Загоревший за два месяца работы под открытым небом Тома приваливается к лестнице будки спасателей, чтобы перевести дыхание. В мини-холодильнике под ногами осталось навскидку пятнадцать упаковок мороженого — если успеет всё распродать за два часа, то может успеть на ещё одну подработку: тётушка Карен обещала заплатить, если он поможет с разгрузкой партии цветов для её магазинчика. В длинных красных шортах вибрирует телефон. Из-за яркого солнца почти ничего не видно, ещё и пот с висков и подбородка капает прямо на экран. Наверное, сообщение от Аяки? Так и есть. Миледи пишет о погоде в Токио, о том, что реставрация резиденции почти закончена и о том, что её дорогой брат вот прямо сейчас утвердил новую коллекцию одежды. В качестве доказательства она прикладывает селфи — Камисато Аято на заднем плане задумчиво смотрит в бумаги, которые тому протягивает какой-то мутный тип в малиновой рубахе с огромными ромашками. «Брату так идут костюмы, правда?» — подписывает фото Аяка, и Тома не может с ней не согласиться. Как и всегда, Камисато Аято — само великолепие. Нежно-голубой костюм-тройка ему очень и очень идёт, конечно же, но нельзя не отметить, как сильно милорд исхудал после больницы. Он вообще нормально питается? Вон, и часы, явно дорогие, на его запястье попросту болтаются, и ключицы, без того острые, сквозь рубашку видно. Ладно, не видно — с такого-то расстояния — но Тома уверен, что вживую видно точно. Может, всё же написать ему? Спросить, что он ест на завтрак, обед и ужин, дать рекомендации, пригрозить откормить обоих Камисато как только!.. Тома прочёсывает пятернёй влажные волосы и упирается в деревянную опору затылком. Аято ведь как в воду глядел. Будто бы знал, что суды затянутся, матушка попадёт в небольшое ДТП и сама загремит в больницу с переломом руки, что из-за этого будет ещё один суд, а потом, когда всё уже вроде бы будет закончено, объявится какая-то троюродная тётушка с претензией на наследство почившего деда, и всё начнётся заново. Теперь ему остаётся перебиваться подработками в перерывах между заседаниями в надежде улететь обратно в Японию как только произойдёт последнее разбирательство. Милорду он не звонит и не пишет. Разве имеет право, после того, как распинался про «всего неделю» там, в палате? Стыдно, стыдно до безумия, поэтому он справляется о его состоянии через Аяку, а та и не против держать в курсе. Иногда Томе очень хочется написать. Скинуть сэлфи с пляжа — вот как есть, в одних шортах, демонстрируя загар и самый край плавок. Попросить прислать фото в ответ, чтобы полюбоваться ключицами милорда в хорошем качестве. Может, даже пообещать расцеловать их, как только вернётся, но уж вот чего, а разрешения на подобное Тома точно не заслужил. «Ему очень идёт», — всё же набирает он Аяке, — «только проследи, чтобы он не забывал обедать». В ответ она отправляет стикер со смеющимся енотом, а Тома устало прикрывает веки. Как же он хочет домой.

***

11:52 23.12.2014, зал судебного заседания

Даже после удара судьи молотком он не верит, что всё наконец-то закончилось. Адвокат тётушки вылетел из зала суда сразу же, сама она продолжала перебирать бумаги, будто что-то в них понимает и вот-вот найдёт ошибку. Госпожа судья уже болтает с кем-то по телефону, матушка разминает шею и плечи как после тяжёлой тренировки. Неужели и правда… всё? — Отметим? — толкает его локтем в бок матушка, — думаю, мы с тобой заслужили по бутылке пива. Не смотри на меня так, тебе ведь уже можно. Она говорит что-то ещё, но Тома не слушает. Смотрит на экран мобильного как заворожённый, прикидывая, сможет ли вообще купить билет на самолёт в разгар праздников и собрать вещи, чтобы наверняка успеть? Если у него не выйдет, то… То что? Он больше никогда не сможет посмотреть милорду в глаза? Раз так, его жизнь, пожалуй окончена. — …Тома! — Прости, что? — наконец обращает он внимание на матушку, которая смотрит на него со странной тёплой улыбкой. — Говорю, раз не хочешь со мной пить, то беги за чемоданом, — она протягивает ему нелепую открытку с цветами и блёстками. — Это?.. — А ты открой. — Даже прочитав на билете «Хитроу — Ханэда» Тома не сразу соображает, что это для него. — Тебя уже наверняка заждалась та красотка с фотографий. — Красотка?.. Боже, мам, всё не так! В смысле, она красивая, конечно, но!.. Ульрика смеётся в голос, почти до слёз, пока Тома сгорает со стыда. — Прости-прости, маме захотелось немного пошутить. Знаю я, куда ты так торопишься, и рада, что всё равно пришёл мне на помощь. Спасибо. Очередное «да ладно, ты не должна меня благодарить за такие вещи» прерывается её тихим шёпотом, так, чтобы никто не услышал: — Передавай от меня привет своему милорду, и что если он будет обижать моего дорогого сына, то я лично приеду оторвать ему его длинные модельные ноги. — Мам! Она снова хихикает и треплет Тому по волосам: — Беги. Вылет через четыре часа, а тебе ещё вещи собрать нужно. И звони мне иногда, ладно? В ответ он крепко обнимает её, вдыхая подзабытый родной запах миндаля и шоколада — любимые мамины духи, она не носила их, наверное, с развода. Жаль, ей они очень идут. — Спасибо.

***

21:15 24.12.2014, резиденция Камисато

До полуночи ещё есть время, но Тома всё равно бежал: выпрыгнул из застрявшего в пробке такси, едва прорвался с чемоданом через толпу парочек и вот теперь стоит напротив кованых ворот, порядком взмокший и измотанный перелётом. В самолёте поспать не удалось — он так нервничал перед встречей с милордом, что глаз сомкнуть не смог. Ей богу, как школьник перед первым свиданием. Хоть он и был этим самым школьником чуть более полугода назад, но всё же. Даже не верится, что уже столько времени прошло. Пока праздничный Токио сияет всеми возможными цветами, резиденция Камисато освещена по-минимуму. Наверное, с финансами сейчас совсем плохо, пусть милорд и скрывает это в интервью за заботой об экологии. Ничего. Теперь Тома здесь, и он сделает всё, чтобы модный дом Камисато, а вместе с ним и его новый глава вернули былое величие. Может, хотя бы после этого всегда загруженный Аято сможет как следует высыпаться. Немногочисленная охрана Тому узнаёт и без слов пропускает к главному входу. Не вспомнить, сколько раз он тут гостил, да и фасад восстановили точь-в-точь как было, но отчего-то кажется, что Тома здесь впервые. Так и есть, если подумать. Он здесь больше не как одноклассник или приятель — он вернулся, чтобы стать правой рукой Камисато Аято и быть с ним и в горе, и в радости. Остаётся надеяться, что милорд будет к нему снисходителен после той напыщенной речи в больнице и пропаже без единой весточки на без малого год. Пожалуйста, пусть… Дверь неожиданно открывается, и Камисато Аято предстаёт перед ним лично — в лёгкой белой юкате с нежными лиловыми цветами на подоле. Непривычно короткие волосы чуть вьются у самой шеи, тонкой и светлой, всего лишь чуть темнее ткани ниже. Под сухими губами всё та же родинка, что с ума Тому сводила, и лучше нисколько не стало, раз сейчас всё, чего ему хочется — наброситься и сцеловать её губами. Они смотрят друг на друга долгие, безумно долгие секунды прежде чем с Томы спадает наваждение и он буквально падает на колени, утыкаясь лбом в припорошенный снегом порог. Быть может, хотя бы это приведёт его в чувства. — Милорд, я!.. — начинает он оправдываться, однако и этого ему сделать не позволяют. Тонкие пальцы чуть тянут прядки на макушке, скользят по виску и линии челюсти, останавливаясь на подбородке. Давят, заставляя поднять голову, а Тома не может противиться. До сих пор не веря, что милорд и правда его касается, он наконец-то заглядывает прямо в глаза — бескрайне голубые, уставшие, но будто сияющие изнутри куда ярче всего Токио. — Ты сдержал обещание. Молодец. Камисато Аято, молодой глава модного дома, сидит перед Томой на корточках в юкате и улыбается. Очередной сон, или?.. Когда милорд встаёт и едва не теряет равновесие, Тома тут же подскакивает, чтобы придержать того у локтя. — Осторожнее, вы можете упасть. И вам стоит теплее одеваться, чтобы не простыть. Аято хлопает длинными ресницами и смеётся — совсем как тогда, перед школой — будто Томе было мало влюбиться в него один раз. Отсмеявшись, он накрывает чужую руку пальцами и выдыхает тихое: — Рад снова тебя видеть. Чтобы унять колотящееся сердце, Тома склоняет голову, прижимая руку к груди. — Я теперь от вас больше никуда, милорд.

***

21:59 30.09.2018, вершина Токийской башни

Кот мягко приземляется на крышу обсерватории, стараясь держаться подальше от края. Пусть с талисманом ему ничего не грозит, высоты он всё же побаивается (никому об этом знать необязательно, впрочем). Нет, ну надо же. Этот придурок игнорировал его почти неделю, не отвечал ни на звонки, ни на сообщения — Кот даже патрулировал всё это время один! — а сегодня, посмотрите-ка, сам написал ему с предложением встретиться. И как прикажете это понимать? Да, тот флирт у причала был неуместным, он всё понял и больше не собирается повторять (а жаль, Томе было… весело?). Может, стоило захватить розу в качестве извинения? Хотя, нет, это бы только добавило недопонимания между ними. В очередной раз ему просто нужно сделать шаг назад, вернуть как раньше и довольствоваться этим, даже если ему этого мало. Особенно если ему этого мало. А правда ли нужно? Неужели самому не надоело каждый раз поджимать хвост? Бери всё, что захочешь. Ты заслужил. Как никто другой заслужил. Всё что пожелаешь. — Привет, — Гармония вышагивает из темноты, непривычно зажатый, держа руки за спиной. Он выглядит до ужаса уставшим, невыспавшимся, и, что удивительнее, виноватым. То есть, да, этот поехавший определённо виноват в том, что не соизволил выйти с ним на связь, но тут вроде как Тома извиняться собрался. Или уже нет. Побитый жизнью Гармония настолько не укладывается в голове, что Кот и двух слов выдавить из себя не может, продолжая как дурак сидеть на корточках. К ужасу, Гармония садится рядом. — Прости, что пропал, — начинает он оправдываться, пока Кот наблюдает за переливами жёлтого света на серебристо-голубых волосах. — Мне… мне нужно было побыть одному. И многое обдумать. — Я понимаю. — Ох, эм. Хорошо. Думал, ты не захочешь меня больше видеть, или вроде того. Кот удивлённо моргает. Да, он злился первое время, но не настолько же! За кого его принимают? Когда он озвучивает возмущение, Гармония теряется ещё сильнее, и Тома перестаёт что-либо понимать. Это точно Гармония? Тот самый, что жизни ему не давал, только и трепался о себе любимом, идеальный по своим собственным словам герой? Разумеется, Тома в курсе, что настоящий Гармония не такой. Что пусть он помешанный на контроле псих, ему не чуждо сострадание. Что за показной бравадой на самом деле он чуткий и ранимый, может, даже неуверенный в себе, но это то, чего Гармония никому не показывает — Кот так, случайный свидетель слабостей, не более. Не настолько ему доверяют. Не настолько, и Кот всё равно ему симпатизирует. И Тома, кажется, тоже. — Вы тоже меня простите. Я больше не буду к вам приставать. Ничего подобного больше не повторится, обещаю, — в очередной раз даёт он слабину, отступая. — Какая жалость, выходит, я зря нёс тебе подарок? В руке, которую Гармония всё это время прятал за спиной, лиловая роза — чуть потрёпанная ветром, но всё равно красивая. Второй рукой тот заправляет выпавшие из хвоста пряди за ухо и улыбается, как ни в чём не бывало: — Рад снова тебя видеть. Сердце Кота — нет, Томы — пропускает удар или даже несколько. Пальцы в чёрных перчатках касаются колючего стебля, и пусть он не касается кожи Гармонии, теперь он знает, какова она на ощупь. — Я теперь от вас больше никуда, — говорит Кот севшим от волнения голосом, на что Гармония хлопает его по плечу. — Раз мы всё уладили, отправимся на патрулирование, напарник? — А роза?.. — Можешь выкинуть, я не расстроюсь. Или ты решил, что у нас свидание? Кот обламывает стебель покороче, чтобы заправить цветок за ухо под тихий смешок Гармонии. Раз сама судьба так сложилась, то он может позволить себе быть жадным. — Только если вы сами на этом настаиваете. Гармония, смеясь, прыгает вниз, и Кот, конечно же, прыгает за ним. Больше он его не оставит.