И осенью хочется жить

16:58 19.12.2013, резиденция Камисато

Аято уже и не помнит, когда в последний раз приходил домой так рано. Подумать только — за последнее время было столько нападений подчинённых Раздором, что руководство школы приняло решение отменить занятия на следующие три дня, чтобы все пришли в себя. Впрочем, будто Камисато Аято полагался отдых. Гармонии — тем более нет. Проверка почты не приносит результатов, на фанатских форумах тоже ничего любопытного. Расследование в самом настоящем тупике уже долгие недели, и это раздражает донельзя. Поехавший старик охотится за талисманами — сам об этом говорил те немногие разы, когда смел появиться перед ним лично. Но зачем такие жертвы? Вряд ли он ярый коллекционер украшений. Самая логичная причина — желание. Настолько невыполнимое и безумное, что исполнить его можно разве что с помощью магии. Ну и что ему нужно? Вряд ли «мир во всём мире». Устав думать, Аято ерошит волосы и, сделав несколько кругов по комнате, смотрит на мобильный. Сестра обещала вернуться домой через полтора часа — соврала, что ей нужно пройтись по всяким женским магазинчикам, мол, Аято будет неинтересно, но при этом она взяла с собой Тому. Хочется верить, что Аяка просто ищет подарок брату, но грязное и низкое ест сердце изнутри. Что если это свидание? Как бы не хотелось признавать, его сестра уже достаточно взрослая для первых любовных отношений, да и Томе она небезразлична. Эти двое прекрасно смотрятся вместе, лучшего парня для неё не найти, и Аято правда был бы рад, если бы Тома стал частью их семьи, но… Он всё ещё хотел Тому себе. Хотел бы сам ходить с ним за руку, запускать ладони под одежду и оставлять на его шее яркие засосы, чтобы все знали, кому он принадлежит. Будь его воля, Аято обнял бы Тому и никогда-никогда не отпускал, или приковал бы наручниками к себе, а ещё лучше — вплавился бы в его кожу, чтобы они стали одним целым. То, как он с ума по нему сходит, в голове не укладывается, в теле и подавно, поэтому всё, что ему остаётся: держаться на расстоянии вытянутой руки и дразнить его двусмысленными фразами, чтобы не свихнуться окончательно и не натворить глупостей, о которых они наверняка оба пожалеют. У беспристрастного Камисато Аято внутри столько противоречивых чувств, что он того гляди взорвётся, и нет никого, с кем он мог бы поделиться хотя бы частью. С Томой говорить нельзя, сестра вряд ли поймёт, а отцу и вовсе наплевать. Всегда было, но со смертью мамы он будто вообще забыл, что у него есть дети. Вместо того, чтобы справляться с горем всей семьёй, он словно похоронил себя вместе с ней. Смотреть за этим поначалу было больно, но теперь плевать и самому Аято. В двенадцать, пока его ровесники наслаждались детством, он был вынужден разбираться с рушащимся семейным бизнесом — отец ведь даже с сотрудниками говорить отказывался, так что Аято пришлось вести переписку с его почты — воспитывать младшую сестру и в одиночку отбиваться от журналистов, желающих потанцевать на фамильных костях. Мама бы всего этого не допустила. Убедившись, что он и правда один дома, Аято проскальзывает в кабинет отца. Портреты матери отовсюду убрали — только здесь остался один, самый большой и роскошный, подаренный родителям на их первую годовщину. Кажется, целую вечность он не видел её мягкую улыбку. Голубые глаза, будто светящиеся изнутри. Всегда подвязаные красной лентой светлые волосы. Она бы его выслушала. Она бы поняла, даже если бы Аято не сказал ни слова. Она бы обняла его и позволила бы выплакать всё, что накопилось. Как же её не хватает. В порыве захлестнувших чувств Аято прикасается к картине пальцами. Ведёт поверх потрескавшейся краски, как если бы гладил её волосы. Минутная слабость, которой нет места в его обычной жизни. Отец закатит скандал, если узнает, что сын был здесь без разрешения — нужно уходить, пока не… Стоит Аято отнять пальцы, как что-то за картиной механически щёлкает, а сама она медленно начинает отъезжать в сторону. Что?.. — Будь начеку, кроха, — предупреждает он Тикки и вынимает из внутреннего кармана браслет Змеи. — Может, всё же позовёшь подмогу? — до сих пор не сдаётся малютка, холодной маленькой лапкой поглаживая его по щеке. Аято усмехается: — Кого? Ты же знаешь, я всегда один. — Только потому, что сам так решил. Спорить с ней некогда — отец может вернуться в любой момент. Набрав в грудь воздуха, Камисато Аято ныряет в темноту. Долгий спуск на старом деревянном лифте, тоннель, тёмный настолько, что приходится освещать себе дорогу фонариком на телефоне, затем — просторная комната непонятного назначения. Аято проходит дальше, и, видимо, задевает датчики движения: одна за одной по контуру загораются лампы, но даже когда помещение становится полностью освещённым, он всё ещё не верит в то, что видит. Когда подходит к питаемой множеством проводов капсуле в центре, то вовсе думает, что спит или как минимум сошёл с ума. Лифт едет наверх — чёрт, чёрт, чёрт! — и Аято приходится стать Гармонией. С сыном это чудовище объясняться не будет. Глава семейства Камисато даже не выглядит удивлённым. Скорее, он раздражён, и ведёт себя так, будто Гармония ничего ему не сделает. Настолько уверен, что знаменитый герой не будет трогать гражданских? Что ж, его ждёт неприятный сюрприз. — Понятия не имею, как вы здесь оказались, — медленно говорит старик, поглаживая кончиками пальцев стекло капсулы. Аято бы сейчас вырвало от мерзости. К счастью, новая личность позволяет ему держаться: — Лучше объясни, почему Камисато Кайо не находится в могиле, как должна. — Должна?! — взрывается он, и Гармония инстинктивно делает шаг назад, — ты ничего о нас не знаешь, сопляк. Впрочем, тебе и не нужно. Отдай мне талисманы и я сделаю вид, что тебя здесь не было. Тебя это всё равно не касается. Теперь всё становится ясно, как день. Отец попросту не смог смириться со смертью мамы. Настолько, что до сих пор готов пожертвовать чем угодно, лишь бы она снова была рядом. Это даже вызывает… восхищение? Они впрямь были счастливой семьёй раньше. Но то, что случилось со всеми ними после её смерти… Мама бы такое не одобрила. Ни за что и никогда. Она учила их радоваться каждому дню и с надеждой смотреть в будущее. Отец же выбрал застрять в собственном горе. Может, выйдет его вразумить? Нужно хотя бы попытаться. Ради мамы. — Меня это как раз касается больше остальных, — говорит он, заставляя голос не дрожать, — Тикки, детрансформация. Кроха сразу же прячется за плечо, Аято стискивает кулаки до боли в ладонях, чтобы оставаться в сознании. Старается не смотреть на тело матери под стеклом, но его взгляд всё равно возвращается к ней. Белая, как снег, она будто мирно спит, и от этого выворачивает наизнанку. Сколько они с Аякой плакали у пустой могилы? Сколько она лежит здесь, без достойного погребения? Сколько ещё лежала бы, если бы он не нашёл её по абсолютной случайности?! Чем больше он думает об этом, тем сильнее кипит в нём ненависть. А старик, похоже, окончательно спятил, раз вся его реакция — лишь громкий сумасшедший смех. — Кто бы мог подумать, что эта красная блоха всё время была у меня под носом, — он зачёсывает назад начавшие седеть волосы и протягивает руку, — так даже лучше, не придётся объяснять. Дай мне талисманы, и я верну её обратно. Ты же тоже этого хочешь. Да, но не так. Не ценой чужой жизни. Не потому, что Аято не плевать на случайные жертвы — о нет, жизнь научила его быть бессердечным и ходить по головам — просто мама не вынесла бы, если бы узнала. Терять её второй раз он был не готов. …может, отец просто не знает? Точно! Он откажется от идеи, если Аято объяснит! — Ты не сможешь вернуть маму просто так, — старается он говорить как можно спокойнее, — в обмен на её жизнь нужно отдать нечто равноценное, чтобы соблюсти баланс вселенной. Понадобится жертва, понимаешь? Мама не одобр… — Ну конечно же понимаю. Я люблю её достаточно, чтобы пойти на любые жертвы. Любые. Он звучит как безумец, и выглядит так же. Аято, к собственному ужасу, начинает понимать его логику. — …ты мной пожертвовать собираешься? — Что? Зачем, ты же будущий наследник, — он даже смеётся, и Аято с облегчением выдыхает. Наверное, старик не настолько спятил, — а вот твоя сестра и сама была бы рада поменяться с матерью местами. Она хорошая девочка. Сначала Аято кажется, что он ослышался. Но отец продолжает нести чушь — что в бизнесе от неё будет мало толку, что её можно разве что замуж удачно выдать, но это лишняя морока, и вообще одного ребёнка им будет достаточно. Чем дольше он говорит, тем меньше в Аято остаётся человеческого. — Ты псих, — перебивает он поток бреда, — настоящий псих, раз всерьёз думаешь, что мама на это согласится. — Она не узнает. Никто не узнает. Даже ты помнить не будешь — реальность перепишется так, будто Аяки никогда не было. Поэтому не надо так на меня смотреть. Я твой отец, всё-таки. — Ты — больной ублюдок. — Что ж, я надеялся, что ты поймёшь. Раз так, придётся забрать талисманы силой. На его глазах старик перевоплощается в Раздора. Конечно, Аято умом уже понимал, но увидеть самому — совсем другое. Всё это до сих пор кажется одним сильно затянувшимся кошмаром. Может не верить сколько угодно, только Раздор оказывается рядом, а в следующую секунду Аято корчится на полу от боли. Всё, что он успевает сделать — надеть браслет Змеи прежде, чем отец вновь ударит его. Раздор тянется к серьгам, но Аято бьёт ногами по голени и откатывается подальше, чтобы стать Гармонией и сражаться на равных. Двое носителей талисманов в замкнутом подвальном помещении — не лучшая идея. Они отшвыривают друг друга, задевают ударами несущие балки, и одна из опор всё же не выдерживает и падает прямо на Раздора. У него достаточно сил, чтобы выбраться, но потолок рушится следом, и капсулу с телом спасти не выйдет. Гармония — или как его теперь называть, одновременно использующего силы Тикки и Сасса — проворачивает браслет назад, откатывая время к моменту, когда вообще его надел. Сначала снова надо сбить отца с ног, а дальше… Что «дальше»? Бить аккуратнее? Не выходит — теперь злосчастную балку задевает сам Раздор, и всё повторяется. Гармония поворачивает браслет. В следующий раз он отходит подальше — выигрывает время, чтобы успеть надеть ещё один талисман; последний месяц выдался очень напряжённым, и он всегда стал носить с собой несколько. В кармане брюк нашлись гребень Пчелы и кулон Лисы. Гармония пробует их по очереди и вместе — снова ничего. Пробует призвать шкатулку, пробует талисман за талисманом, пробует использовать два, три, четыре, пять сразу, и не может изменить будущее, что бы ни делал. После очередного возврата из носа льёт кровь ещё до удара, но Аято всё равно встаёт на ноги. — Перестань! — плачет Тикки, цепляясь за воротник, — ты слишком перегрузил своё тело и погибнешь, если продолжишь! Возможно. Но если он ничего не сделает, то погибнет отец. Пусть тот сошёл с ума, но это его единственный родитель. У него обязательно получится всех спасти. Не зря же он знаменитый Камисато Аято, так ведь? — Я должен попробовать ещё кое-что. Тикки понимает по взгляду и явно против, однако это последний его козырь. В самом деле последний — он и сам чувствует, что не выдержит ещё одного перевоплощения. Набрав в грудь воздуха, он надевает на палец кольцо Кота. Мощь двух сильнейших талисманов плавит кости, но Аято выдерживает. С такой силой он точно!.. Раздор, увидев два желаемых талисмана сразу, сходит с ума окончательно. Если раньше в его движениях был холодный рассчёт, то теперь он бьёт как попало. Это похоже на истерику. Он не столько дерётся, сколько пытается выцарапать из ушей сына серьги-талисманы, и Аято находит это омерзительным. Глава семьи, чемпион префектуры по кендо и сёги, лучший модельер десятилетия, любящий муж и отец — как он превратился в… это? Благоговейный детский страх перед ним исчез. Сейчас он просто жалок. Мужчина, которого он когда-то уважал, стал настоящим ничтожеством, готовым стереть из своей жизни родную дочь ради «любви». Если это и правда та самая настоящая «любовь», то Аято от неё отказывается. Балка уже треснула; остаётся несколько секунд перед тем, как всё повторится. Ему бы снова повернуть браслет, но Гармония не двигается с места, наблюдая, как Раздор кидается грудью поверх капсулы, заливаясь слезами. — Просто отдай мне их! Почему ты не понимаешь, — кричит он, всхлипывая, — ты ведь такой же, как я! Нет. Аято не сумасшедшее от любви чудовище, и никогда им не будет. Это уже не его отец. Сколько бы он ни пытался, этот псих никогда не откажется от идеи обменять дочь на жену. — Прости, отец. Мама всегда говорила, что живые важнее мёртвых. Он делает шаг назад — в небольшое углубление возле лифта, которое не накроет обломками, и жмурится, когда всё случается. Больше к браслету Змеи Гармония не прикасается. С помощью силы талисманов выбраться из-под завалов несложно. Из неприятных открытий — почти половина поместья рухнула, а ещё у него плывёт в глазах. Гармония заходится кашлем — на чёрно-красном кровь едва ли заметна. Так даже лучше. Из-за обрушения уже вызвали спасателей, их сирены слышно даже отсюда. Славно. Осталось продержаться совсем немного. — Что случилось?! — спрашивает молодой парень в оранжевой форме, подбежавший к резиденции первым. Гармония, встречавший его у порога, выдавливает с улыбкой: — Бой с Раздором. Он больше никого не побеспокоит. Йо-йо цепляется за остатки здания; Гармония делает вид, что уносится прочь. Его хватает на пару перелётов — он вновь заходится кашлем, когда приземляется на заднем дворе. На школьной форме кровь куда заметнее. Как бы то ни было, он заставляет себя зайти в обрушенный дом и, уже не прикидываясь, теряет сознание возле обломков.

***

??? , клиническая больница Сангономии

Аято понятия не имеет, сколько находится в отключке. Он чувствует ткань простыни и тяжёлый больничный запах, слышит как пищат приборы и переговариваются медсёстры. Что важнее: слышит сестру и Тому. Эти двое, наверное, часто его навещают — ощущение времени к нему до сих пор не вернулось. До сих пор он не может пошевелиться, и даже глаза открыть не может. Всё, что ему остаётся — слушать, как у его единственных любимых людей в жизни сейчас дела. Тяжелее всего даётся надломленный голос Аяки, будто та сейчас вот-вот расплачется, а родной брат даже не может её утешить. Наверное, она иногда спит в палате. Сам он не видит, но делает предположение по осторожному шёпоту Томы. Тот старается звучать бодрым, но выходит у него из рук вон плохо. Пару раз он накрывает руку Аято своей, а у того даже не получается сжать её в ответ. Бесполезный. Бесполезный, бесполезный, бесполе— Порой, когда сознание проясняется достаточно, Камисато Аято утопает в ненависти к себе. Думает, что мог исправить, почему не дошёл до личности Раздора раньше и что было бы, не оставь он в тот злосчастный день шкатулку на столе комнаты. Есть ли его вина в сумасшествии родителя? Может, ещё через год-другой отец всё же пришёл бы в себя, и у них могло быть хоть какое-то подобие семьи? Действительно ли он такой же? Размышления об этом всегда возвращают его к Томе — точнее, к тому дню в кафетерии, когда Аято понял, что впервые по-настоящему влюблён. Он как сейчас помнит ту душную осень. Утром лило как из ведра, вся площадка перед школой была сырой до самого обеда. Окна студсовета были распахнуты настежь, штора то и дело касалась плеча, почти доводя Аято до истерики, но он держал лицо. У него не было права паниковать — ни как у главы студсовета, ни как у Камисато Аято. Этот день должен был стать не самым худшим, только и всего. Сверить отчёты казначея, рассмотреть несколько заявок от клубов и согласовать внутренний школьный фестиваль — обычная рутина. Которой, разумеется, заняться ему не позволили: что-то случилось в левом крыле первого этажа, однако прошлый опыт позволил выработать определённый порядок действий. Сначала он должен попытаться разобраться как Камисато Аято. Если это не работает, то как президент студсовета. Звёздный час Гармонии настаёт в случае совсем уж критической ситуации. Эта именно такой и оказалась. Прибывший в кафетерий Аято успел только окликнуть сестру — акуматизированная громадина-уборщица двинулась во двор напролом через окна, обрушив за собой часть стены и потолка. Обеденный перерыв только начался, учеников в помещении было немного и почти все они в основном оказались в уцелевшей зоне возле раздачи, но Аяка… Он не видел, успела ли она отбежать в сторону. Выругавшись, Аято поспешил спрятаться под лестницей, чтобы вернуться и помочь как Гармония. Костюм придавал физической силы и ловкости, теперь спасти Аяку будет проще прос— Его не было менее минуты, однако первое, что Гармония увидел, когда вернулся — как Тома сбросил с себя листы фанеры и пластика. Форма перепачкалась, волосы и лицо побелели от пыли и извести, он заходился кашлем, пока спрашивал у Аяки, в порядке ли та, и при всём этом он выглядел круче, чем Гармония когда-либо на обложках журналов. Ух ты. — Все целы? — всё же подошёл он ближе. Только для того, чтобы убедиться в безопасности сестры, не более. За содранную кожу на предплечье Томы он не переживал. Если Аято и понял что за те несколько месяцев знакомства с ним — парень тот крепкий. — К-кажется, — пролепетала Аяка. Немного напуганная, но не настолько, чтобы впасть в панику. Умница девочка. Сильная. Аято горд ей, как и положено старшему брату. — Не знаю, — сказал Тома, оглядываясь, чем вызывал удивление обоих Камисато, — я уверен, что видел Аято, но сейчас его не наблюдаю. Он может быть под завалами. Пока Аяка переспрашивала, действительно ли Тома видел здесь её брата, Гармония находился под впечатлением. Вау. Успел его заметить, ещё и беспокоится. Миленько. Как бы то ни было, Камисато Аято совершенно точно ничего не угрожало, только времени не было даже на придумывание отмазок — он и так достаточно задержался вместо того, чтобы ловить очередного злодея. Как итог Гармония махнул рукой, сказал что-то довольно глупое, вроде: «Он вроде глава студсовета, значит, разберётся как-нибудь», и надеялся было броситься в погоню, как Тома неожиданно поймал его за запястье: — Да хоть президент галактики. Он всё ещё простой парень, которому бывает нужна помощь. Гармония смотрел в его упрямое лицо и не знал, что сказать. Никто и никогда не отзывался так о Камисато Аято. В глазах людей он либо царь и бог, либо смазливый мудак, которому хочется врезать. Аято не глухой, да и глаза у него на месте. «Простой парень», серьёзно? Он-то? «Бла-бла, бывает нужна помощь». Кому, ему? Услышал бы такое кто-то из его одноклассников — умер бы со смеха. Весь ужас и прелесть в том, что так и было. Ему всего грёбанных шестнадцать, всё, чего он хотел — обычной школьной жизни без забот, тревог и ответственности, и это то, чего у него никогда не будет. Это то, что Тома понял о нём, совсем его не зная. Это то, что едва не заставило Гармонию разрыдаться на месте. — Я, эм. Должен… Должен разбираться со злодеями. Прости, — только и смог он выдавить, пока высвобождал запястье из чужой хватки. Тома отпустил так же неожиданно, как и поймал, заставив Гармонию пошатнуться. — Тоже мне, «Герой», — процедил он сквозь зубы, и в его взгляде читалось неприкрытое отвращение, — плевать, сам его найду. Не говоря больше ни слова, он начал разгребать завалы, пока Гармония приходил в себя от шока. Что это, нахрен, было?! Он думал об этом, пока догонял попавшую под влияние Раздора уборщицу, пока очищал с помощью йо-йо чёрную бабочку, вылетевшую из поломанной швабры, пока благодаря способностям Тикки школа восстанавливала прежний вид и пока торопился спрятаться где-то возле кафетерия, раз уж Тома его там видел. Тикки нырнула в нагрудный карман, Камисато Аято пригладил волосы, и в следующее мгновение его едва не сбили с ног. Даже для друга такое объятие было слишком сильным — Аято буквально уткнули носом в золотые пряди волос. Странный запах мяты и извести, гладкая кожа на прежде раненном предплечье, горячий шёпот, обжигающий шею. Тома отстранился (о нет, вернись, я хочу ещё!), спросил, в порядке ли он и где был во время переполоха, не дождавшись объяснений, сказал, что рад видеть Аято живым и здоровым, и на этот раз великолепный Камисато Аято и впрямь чуть не разрыдался, будто ему не шестнадцать, а шесть. Пока Тома рассказывал ему подробности, Камисато Аято прикусывал щёку изнутри и боролся с желанием встать на одно колено прямо сейчас, с предложением быть с ним в горе, радости и чем-то там ещё, не так важно. Важно, чтобы Тома все время был на его стороне и смотрел на него так же, как сейчас, будто он для него целый мир, а Аято этот мир положит прямо к его ногам. Нет. Предложение должно быть красивым. Самым лучшим. Таким, чтобы оно заняло все главные полосы модных журналов, и чтобы на руке Томы оказалось как минимум «Тиффани». Это меньшее, что Камисато Аято мог бы для него сделать, и он костьми ляжет, чтобы всё было именно так. Отловит всех Раздоров, заработает миллионы и больше, а если понадобится, станет, кем он там сказал, президентом галактики? Да, как раз его уровень. Ради Томы он пойдёт на всё. А тогда он поправил ворот чужой рубашки, позволив себе чуть коснуться обнажённой шеи, и напомнил, что им нужно торопиться на занятия. Вспоминать об этом теперь — и благо, и проклятие. Слова отца не выходят из головы. Мысль о том, что в своём обожании Томы он недалеко ушёл, приводит в ужас. Будто недостаточно того, что они оба парни. Неужели Аято настолько же безумен, когда дело касается Томы? Когда он наконец-то открывает глаза и видит его первым — понимает, что да. Что не может сдержать улыбки и что впрямь любит его больше жизни. Возможно, впервые в осознанной жизни он действительно даёт слабину, раз жестом просит руки Томы и прижимается к ней щекой, как соскучившийся по ласке бродячий кот. У него тёплые ладони и грубые от тяжёлой работы пальцы. Идеальные. А вот Аято на самом деле жалок, раз не хочет отпускать их. И правда такой же, как отец. Аято спрашивает о сестре только для того, чтобы разрядить обстановку, и за это он тоже себя ненавидит. За то, как реагирует на новости об отце и за то, что даже даже сейчас он всё равно пытается к Томе прикоснуться. Похоже, он и сам свихнулся. Наверное, так и должно быть? Как там говорят, яблоко от яблони? Смеётся Аято до хрипоты. Над сюрреалистичностью происходящего, в восторге от мысли, что наконец-то с геройством и ночным патрулированием покончено, от переизбытка своих чувств к Томе, что вот-вот выйдет наружу — просто потому, что у него нет сил держать всё в себе и дальше. Но Тома заговаривает первым, и это будто нож в сердце. Умом он понимает, что это всего лишь поездка по семейным вопросам. Совсем короткая разлука, если Томе верить, но Аято не может себя заставить. Сейчас — именно сейчас, когда он набрался смелости — это ощущается как самое настоящее предательство. Да и плевать. Аято всё ещё может ему сказать; заодно у них обоих будет время подумать, и, наверное, так будет даже лучше, но он и слова из себя выдавить не может. Простое признание застревает в горле костью, раздирает нежные стенки, заставляя задыхаться. Всё, на что его хватает — условие. Он хочет видеть Тому у себя до Рождества, и это не обсуждается. Вот такая теперь у него жизнь. Если всё ещё хочет быть её частью, ему придётся с этим считаться. Ведь Камисато Аято — помешанный на контроле псих, намеренный в ближайшие лет пять заработать миллионы на самую роскошную свадьбу. Тома обещает вернуться. Аято заставляет себя в это поверить.

***

20:31 9.10.2018, пригород Токио

Все происходящее — целиком и полностью его вина. Так всегда было и, похоже, будет. Вот она, плата за излишнюю самоуверенность. С отца в своё время взяли сполна. Немного странно, что последние дни Гармония вообще вспоминает о старике. Неужели это возрастное? — Держись! — кричит Кот где-то в стороне. Надо же. В кои-то веки без напускной вежливости. Можно ли считать это прогрессом? Ну вот. Он без пяти минут умирает, и всё равно думает о Томе. Именно поэтому великолепный Гармония и оказался в такой ситуации, впрочем. Патрулирование шло… как обычно. Даже жутко от того, что теперь он называет «обычными» вещи, о которых всего полторы недели назад запрещал себе мечтать. Заставлять Тому краснеть всегда было его любимым развлечением, доставать в образе Гармонии тоже было забавным, но теперь, когда Кот парирует в ответ, ему кажется, что ничего лучше он не испытывал. Вот что, оказывается, ему нужно было всё это время. Достойный отпор. Нет, не так: привыкший доминировать, оказаться по ту сторону оказалось… любопытным. А знание, что весь этот довольно стыдный флирт произносится пусть и Котом, но губами Томы, сводило с ума. Он и не знал, как сильно скучал по тёмной стороне своего лучшего друга. Будто снова вернулся в школьные будни и пытался приручить буйного подростка с острым чувством справедливости. С Томой когда-то вышло, но Кот… тот совсем другой. — Скучал по мне? — спросил пару дней назад при встрече Гармония, почти прижавшись к чёрному костюму из спандекса грудью. Довольно дерзко с его стороны, но Тома сам виноват: нечего было щеголять перед ним по дому в рубашке с закатанными рукавами. Камисато Аято вообще-то не железный. В ответ на это Кот положил свою когтистую лапу чуть выше талии и развернулся на носках, меняясь с напарником местами: — Сами как думаете? Прищур зелёных кошачьих глаз и лёгкая ухмылка заставили Гармонию трепетать от восторга. Да. Да, да и ещё раз да. — Думаю, что пора надеть на одного бродячего кота шлейку. — У меня что, появился конкурент? Сами знаете, что я домашний послушный котик. — «Домашние послушные котики» так себя не ведут. — Просто у нас тоже есть клыки. Он говорил это в опасной близости от чужой шеи, и на мгновение Гармония даже думал, что Кот всерьёз его укусит. Нет, он надеялся. Но этот парень только самодовольно улыбнулся и убрал руку с талии. Каков нахал. Ничего, как Камисато Аято он отыгрался вечером: вломился к нему в ванную, сказав, что не может найти полотенца, на что Тома пообещал принести свежие как только закончит с душем. Даже не смутился, как обычно — наверное, и впрямь вымотался, так что и как Камисато Аято, и как Гармония решил взять небольшую паузу. Кто бы что ни думал, хозяин он примерный, и о своём питомце заботится. Вот и сегодня Гармония держал дистанцию. Вместо привычных приставаний думал о том, насколько заводится от близости с Котом и почему Тома не позволяет себе такое поведение с Аято. О том, какой цвет фрака подойдёт им обоим больше. О том, состоится ли свадьба вообще, если всё Томе расскажет. Он думал об этом всё патрулирование и даже во время боя с акумой. Бесформенная склизкая тварь пропускала сквозь себя и леску йо-йо Гармонии, и шест Кота. Самое время было воспользоваться талисманом, но Гармония замешкался и здесь, позволив схватить себя мокрыми щупальцами. Кот крикнул ему «Держись!», но будто было бы за что. …вот так глупо? Монстр втягивает его в своё жидкое тело, Гармония того гляди задохнётся, и всё, что его волнует — что Кот наконец-то обратился к нему на «ты». Он и правда безнадёжен. Когда слизь добирается до ушей, он слышит отчаянный вопль Кота и видит чёрную вспышку. Гармония не учил его использовать «Катаклизм» — слишком уж разрушительной была эта способность, он не хотел повторения истории с отцом — но не думал, что Кот сможет применить её сам. Рот, нос и уши полны вязкой слизи. Гармония выплёвывает её вместе с остатками обеда, дрожа на ветру от холода. Зрелище наверняка жалкое и нисколько не геройское, даже близко непривлекательное, однако Кот обнимает его, прижимает к себе как самое драгоценное сокровище и гладит по склизким волосам. — Боже мой, Аято, больше никогда не пугай меня так. Гармония накрывает руку Кота своей, и только потом до него наконец доходит. — Как ты меня назвал?..