Покури — отпустит

— Чего такой хмурый? — крепкая Ромина ладонь опускается на плечо Сазонова, отчего тот заметно вздрагивает. Щедрин подходит со спины — Лёва слишком погружен в свои мысли, чтобы заметить возвращение парня в комнату. — Я пишу. — лаконично отвечает он и почти демонстративно чёркает что-то в блокноте, намеренно избегая пересечения их с Ромой взглядов. — Песню пишешь? — то ли просто любопытничает, то ли всерьёз настроен достать товарища Щедрин и опускается рядом с ним на подлокотник дивана. Сазонов шумно вздыхает и прикрывает глаза, будто максимально пытается от Ромы абстрагироваться. Его голос бьёт по ушам — мягкий и добродушный, он заставляет Лёву вспоминать то, что хочется забыть, и думать о том, о чём меньше всего думать хочется. Рома прекрасно это знает. Или Лёва просто убедил себя в этом — так проще жить, когда обвиняешь в своих чувствах и проблемах другого. — Парашют запасной, тот, который не смог раскрыться? — у Щедрина отвратная привычка — заглядывать через плечо без спроса, влезать в незаконченные черновики и в целом говорить и лезть под руку. — Я пишу, Ром. — с заметной натяжкой повторяет Сазонов, захлопывая исписанную страницу и всё же поворачиваясь в сторону того. От Ромы пахнет свежестью, мятой и сигаретным дымом. Он только с улицы — это Лёва знает и так, но запах сигарет ударяет в нос основательно, а от кожаной куртки веет холодом. Сазонов упирается почти самым носом Щедрину в солнечное сплетение; Рома специально вытягивает шею, чтобы подсмотреть, что тот пишет, а теперь смотрит на светловолосого чуть свысока, специально придвинувшись поближе. Лёва чётко ощущает, как личное пространство кончается в геометрической прогрессии, и отстраняется. Рома, кажется, не удивлён и не расстроен ни капли. — Не грусти, — из-за затянувшейся между ними паузы уже немного невпопад говорит Щедрин, комментируя написанное. Точнее то из написанного, что успел прочесть — а это уже немало. Сазонов тихо усмехается, поправляя длинную чёлку и уводя взгляд в сторону. Он пишет про Рому, и Роме совсем необязательно об этом знать. Их губы почти соприкасаются — остаётся всего пара миллиметров. Но в тёмных глазах напротив уже сияют фейерверки, взрываясь калейдоскопом неясных, ускользающих от Лёвиного понимания чувств и намерений. Ему отчаянно хочется подтянуться — дотянуться до Ромы, как в последний раз, жадно прижаться обкусанными и шершавыми губами к чужим, мягким и тёплым, но он лишь податливо слушается немых жестов Щедрина. А те всегда говорят одно и то же. Вкус этих губ всегда один и тот же — дешёвый алкоголь и горький никотин. Рома пахнет ядрёной мятой и терпким мужским одеколоном. И Лёва запоминает это настолько, что не просто в память — в его нутро это впитывается почти натурально, пускай он и не курит, ненавидит дешёвый алкоголь и мяту и не пользуется сомнительными одеколонами. — Покури — отпустит. — Щедрин смеётся, но не очень искренне. Или Лёве опять всё просто кажется. Сазонов не курит и ему ничуть не смешно. — А тебя отпускает? — спрашивает он тихо, едва слышно, но от этого не менее ядовито. Ромина улыбка трещит по швам. Его рука крепко прижимает худощавое и неуклюжее тело к себе. От Лёвы всегда тепло — он вечный двигатель, раздающий другим этот кусочек собственного тепла, сам того не замечая. Удивительно. Рома — холодный. Он много улыбается и шутит, по праву главная душа компании, и грех с этим спорить. Но за тёплой радужкой медовых глаз царит целая Антарктида. И руки его, и взгляд, и кожа всегда отдают морозной свежестью — будто выходит на улицу и сбрасывает с себя шкуру, чтобы потом надеть новую. Свежепостиранную, но ещё не высохшую. Лёва лепечет какие-то красивые, поэтично сложенные строки, кого-то цитирует и нервно хихикает, так глупо и наивно, словно впервые выпивший подросток. А потом линзы в минус три разбиваются; и, как подобает всем розовым очкам, даже так отчаянно идущим к лицу, внутрь, конечно. Прямо в безумные немного, как у зашуганного зверька, светлые, как самое ясное небо, глаза. Заливая всё кровью — то ли от капилляров, рассыпавшихся в клочья, то ли от сдохших наконец мечт и птицы в груди. Тут изрядно воняет. Только Щедрину не понять, как птица ломает себе крылья, бьясь со всей силы о позолоченные прутья. Рома сам их позолотил, а птице щедро насыпал в кормушку зерна. И пока — пока есть все эти строки, стихи, ноты, аккорды, цитаты, книги, плёнка, нелепо худое, неуклюжее и однозначно пьяное тело рядом, — в общем-то, плевать. Дальше не его проблемы. — Не знаю. — честно отвечает Щедрин. Лёва кивает неопределённо и молча от Ромы отсаживается. Больше он Сазонову через плечо не заглядывает. В тонких, изящных Лёвиных пальцах сигареты смотрятся неуклюже. Неестественно будто бы. И оттого — так маняще и эстетически. У Сазонова на лице детстком, в глазах больших и нелепых прописана наивность. И невинность — или что-то около. А ещё вселенская грусть и боль. Лёва упирается, конечно, но Щедрин знает точно: это правда. Он с головы до пят какой-то неестественно почти святой и искренний, пускай и грустный. Даже когда врёт или огрызается. Настоящий пернатый — тот самый мальчик из песен. — Сделай затяжку. — тянет Рома, ведя чужой рукою. — Отпустит. Зуб даю. Щедрин каждый раз успокаивает его так — никотином. Пытается. Из мальчика святого и пернатого пытается склеить человека обычного и грешного, по обыденности. Только Лёве это не помогает ни капли. Он правда пернатый — и почти святой от своей невинной искренности и разбивающихся внутри зеркал да стёкол. Сазонов улыбается широко, но руку убирает и мотает головой отрицательно. — Пусть сигаретами пахнет только от тебя. Лёва пробует курить. Давится, кашляет, хрипит — едва слезами не обходится, но пробует. Заставляет себя во имя... знал бы хоть кто, во имя чего. Или кого. И зачем. Но в дрожащих пальцах сигарета всегда ломается пополам и тушится раньше второй затяжки. Рядом жвачка со вкусом мяты, какой-то терпкий запах жасмина, вечное одиночество и холод балконных плит. Лучше, чем ничего. Наверное. Когда Рома подсаживается к нему в следующий раз, пахнет по-другому. Не так, как дома. — Я соскучился по нашим вечерам. — говорит он. — И на душе так тухло. — признаётся нехотя. — Покури — отпустит. — ровно отвечает Лёва.