Freaks. Dusty cassette of Youth.

Dig through the ditches, Burn through the witches

*** *** ***

— Долбоёб, блять, — материт всё на своём пути Кир, собирая по комнате монетки, паспорт, выискивая под подушкой резинку для волос и прочую мелочёвку. — Вот есть, блять, долбоёб, а? Господибожетымоооооой... "Забери мкня" Включённый мобильник с недавно заменённым стеклом лежал на тумбочке около двери. Чат с Филом после того его сообщения никак не обновлялся, да и сам Фил в онлайн больше не заходил. Оно было и не нужно. Кир прислал в ответ 3 матерящихся смайлика и для Москаленко этого было достаточно, чтобы понять, что тот уже собирается. Только самому Киру было непонятно, схерали он вообще в няньки этой здоровой детине заделался, да и когда это произошло. Вот есть же придурок, а... Ведь пропал бы без него совсем, он клянётся, под 3 метрами бы Феликс сейчас лежал, и никто бы о нём больше и не вспомнил бы. Кудрявые волосы перетягивает в пучок, оголяя оба выбритых виска. Полосатый свитер в виде флага Германии надевается поверх майки. В карманы джинс, на этот раз не скинни, кидается вся основная мелочь. Что-то не первой необходимости, но что в теории (и не дай бог, иначе он его собственноручно же и придушит) пригодится — застёгивается в рюкзак. То, с какой силой он последний закидывает за спину заставляет одну из лямок жалобно протрещать. Кир ещё раз матерится и хлопает дверью комнаты. — За Феликсом, — даже не глядя в её сторону говорит он, спешно сворачивая в прихожую. Она, вероятно, только кивает, так и продолжая сидеть в своём ноутбуке. Ноги проскальзывают в кроссовки, рюкзак злобно кидается под дверь, а руки просовываются в рукава снятой с вешалки косухи. И только сейчас Кир бегло окидывает взглядом масштаб потери: лямка оторвана наполовину. Чтож... Вот Москаленко и работёнка новая нашлась. Сегодня он для него будет персональной швеёй-мотористкой в ответ на протянутую руку помощи. Ибо нехуй. — Придурок, сука, — уже более спокойно шипит Кир, запирая дверь квартиры и прикладываясь лбом к металлической обшивке, силясь успокоить разбушевавшийся гнев. Квадратная плиточка выскальзывает за ворот свитера и ударяется туда же. Кир следит за ней взглядом концентрируясь на разносящийся эхом по зелёному подъезду ритмичном звоне, с которым она стучит по железу. У Фила такая же. Этот сын сороки (и собаки) всегда любит из мусора делать какие-то такие штуки. И да, Киру это нравится. Но это не отменяет того факта, что Феликс Москаленко просто несусветный идиот. //flashback очень давно// — Хей, придурок! Лови! — и в лицо едва успевшего обернуться мальчишки тут же летит комок снега, в миг залепляя холодными ледяными иголками нос и рот, заставляя тонкие прозрачные стёкла очков моментально заиндеветь. Забавный белобрысый парнишка без шапки, которому этот возглас и принадлежал, едва ли не катался по снегу от одного только вида подобной картины. — Ха-ха-ха, вот долбоёб! — громко крикнул он, показывая ему язык, тут же отбегая и прячась за дерево. Злые бабульки, сидящие на этих старых деревянных лавках даже зимой, начали переговариваться, ругая малолетнего матерщинника за столь плохое воспитание, Кирилл это слышал, покуда пытался оледеневшими пальцами без варежек вытряхнуть снег отовсюду, куда он успел просочиться. — Хей, ты чего? — озадаченно раздаётся откуда-то справа, заставляя мальчишку поднять голову и прищуриться в попытке сфокусировать взгляд. — Ты чего тоже не кидаешь? — и белобрысый действительно выглядел растерянно. — Не хочу играть с тем, кто назвал меня довбоебом, — злобно буркнул в ответ брюнет, поправляя съехавшую шапку и натягивая очки на место, со всей злобой вглядываясь в раскрасневшееся от мороза лицо оборванца напротив. — Уходи. — Папа меня тоже долбоёбом называет, поэтому мне теперь домой не ходить что ли, — совершенно искренне недоумевает парнишка, хлопая большими голубыми глазами. — Вот и иди туда. Ты здесь не живёшь, это не твой двор, — всё также дуется темноволосый, уже намереваясь оттолкнуть разозлившего его белобрысого. — Но в моём дворе сейчас нет никого... — Тогда иди домой. — Я не хочу домой, там опять дяди и тёти папины, а когда они приходят, то всегда орут, мне они не нравятся. И папа ругается... — мальчишка вмиг погрустнел, однако видя, что его новый знакомый также решил от него не уходить, завместо того поправляя очки и оглядывая его. — Как там та из опеки говорила, "нелбаго..." нет, не так, "неблога..." аии чёрт. Не помню, слово там сложное. Короче, какая-то не такая семья мы, вот. — Небвагоповучная, — Кирилл тогда ещё до конца ещё не понимал, что это значит, однако знал, что это что-то плохое, потому что приставка "не" — это антоним, а слово "благо" — это хорошо, это так в церквях на каком-то скучном канале по телевизору говорят. Почему-то так называли его с мамой эти бабки на лавке, охх, ну и злюками они были... — Да, точно! Не-бло-га-па-лучная, да! Та ёбаная сука из опеки так и сказала тогда! — Мальчик! — в миг раздаётся старческий скрипучий голос словно лай дикой собаки, заставляя в испуге вздрогнуть обоих. — Тебе не стыдно?! Матом орёшь на всю улицу, лет-то тебе хоть сколько?! — Бежим! — и Кира хватают за руку, заставляя галопом побежать по нерасчищенным скользким тротуарам вдоль высоких серых домов, из больших бетонных стен которых круглый год высыпаются маленькие белые плиточки. Кирилл любил летом ходить вдоль этих зданий, собирая эти маленькие квадратики в карманы, а когда место там заканчивалось, то в самодельную сумку из подвёрнутого подола футболки. И именно сейчас, на одной из таких вот плиточек, нечаянно наступив, белобрысый и поскальзывается, утягивая за собой и мальчишку позади. — Аии блин!!! — Под ноги смотреть надо! — потирает ушибленную коленку брюнет, покуда с удивлением наблюдает на обледенелом тротуаре свежие маленькие капельки крови. — Они бы нас сожрали! — вскрикивает белобрысый, резко разворачиваясь и размазывая по лицу сочащуюся из носа кровь. — Они, как это... горгульи, во! Они утащат тебя к себе в горгулье логово. И ты больше не увидишь маму с папой. — Что за сказки? — хмурится брюнет, поправляя очки и вновь съехавшую шапку. — Это правда, мне так папа сказал! Сказал, что с горгульями этими лучше не говорить, потому что они злые, они расскажут о тебе своим друзьям-горгульям, а те позовут ёбаных сук из опеки, и они весь мозг выклюют! Понимаешь? С ними нельзя говорить! — вскрикивает парнишка, в экспрессии слегка пиная ботинком сидящего подле него брюнета. — Дурак ты, они чуть не съели наши мозги! — Сам ты дурак, — дуется Кирилл, поднимаясь со снега и шумно отряхивая дутые синие штаны. — Мы с мамой тоже небвагоповучные, но она мне таких сказок не рассказывава! — Значит, твоя мама врёт! — топает ногой белобрысый, тут же шумно втягивая в себя через нос воздух вместе с каплями крови, отчего вмиг закашливается. — Неправда! — вскрикивает парнишка. — Вот смотри! — вмиг наклоняясь к скопившемуся в палисаднике у угла дома сугробу, расчищая его и выгребая в две руки снег побелее. — Когда бьёшься бовьно, нужно что-то ховодное вожить, масво из морозивьника например, но снег тоже ховодный. Потом станет не бовьно, это меня мама научива. Это правда, значит моя мама не врёт! Недоверчиво, но белобрысый парнишка без шапки всё-таки берёт горсть снега из его рук и прикладывает к расшибленному носу, тут же зашипев от боли, однако в следующий же момент стискивая зубы. Он же не какой-то там слабак, чтобы плакать. И спустя некоторое время он с удивлением всё же чувствует, как боль начинает с поразительной скоростью отступать... — Мне к дому нужно, — начинает воровато озираться брюнет, пытаясь разглядеть отсюда из всех девятиэтажек именно свою. — Мама попросива меня погувять, пока к ней какой-то дядя пришёв. Если она меня будет звать, а я не во дворе, то потом она будет на меня кричать. — А мои на меня никогда не кричат, когда я не во дворе гуляю... — хмурится белобрысый, всё также держа пропитавшийся кровью и подтаявший снег на носу, однако другой рукой уже вновь хватая брюнета за куртку и утягивая обратно, в ту сторону, из которой они прибежали. — Твой дом за тем домом, я помню, — указывая на стоящую впереди массивную башню, скалящуюся в их сторону светящимися кое-где окнами. — Если я завтра приду, ты будешь гулять? \\end of flashback\\ — Ты долбоёб? — первое же, что шипит ему Штельмахер, стоит едва завидеть ссутулившееся на ступеньках подъезда тело. — Я те что сказал? — и Кир со злостью снова нещадно скидывает рюкзак куда-то к столбу, подпирающему козырёк, и наклоняется к парнишке. — Давай, повтори, я хочу убедиться, что в тот раз ты меня хотя бы слышал. — Чтобы я не вмешивался, — расплывается в улыбочке повзрослевший блондин, щурясь от майского солнца. — Умница! — восклицает Штельмахер, возводя руки к небу. — А ты что сделал? — и отвечает ему такой же улыбочкой, только малость издевательской. — А я влез. — Классно! — и Кир уже сел перед ним на корточки, слабой хваткой за русые волосы задирая его голову вверх. Ссадина слева на нижней челюсти всё ещё сочилась кровью. С той же стороны кровоточила и губа. Кир недовольно цыкает, когда отпускает его, позволяя голове друга безвольно упасть в обратное положение, и вглядывается внимательнее: скулы, глаза, нос... вроде всё нормально. Никаких припухлостей не наблюдалось, а значит — по лицу ударов больше не было. Повод выдохнуть… — Так и нахуя ты это сделал? — Ты не понимаешь... — и Фил отворачивается, глядя в сторону, на дорогу, виднеющуюся между домами его двора. — Ах, ну конечно! Нихуя я не понимаю! — взмахивает руками Штельмахер, силясь подавить в себе очередной порыв злости, адским цунами бушующий в сознании. — Настолько нихуя не понимаю, что предупреждал тебя ровно от вот такого исхода! — змеёй шипит тянясь к брошенному подле рюкзаку. — Где болит? — Везде, — всё также в сторону едва слышно говорит Фил. Стыдно ему. И правильно, что стыдно. Хотя и не удивительно, испытывать вину Москаленко умел, как и многие другие вещи. Чувства самосохранения у него, правда, не было. А вот с виной и стыдом всё в порядке. — Везде больно… — Заебись! Вот нахуй оно те сдалось всё, а? Первомай, хуемай, праздники, хуязники, сука, ну очевидно же, что произойдёт какая-то херь! Жри! — Что это? — Фил отшатывается от резко сунутой к его лицу таблетки. — Дексалгин. Обезбол. Жри, я сказал! — и второй послушно проглатывает таблетку, запивая также грубо сунутой ему в руку бутылкой аквы минерале. И Кир что-то ещё копается в рюкзаке, выискивая среди прочего только одному ему ведомые вещи. — Вот не будь я вчера в Мурманске, я б блять тебя лично проконтролировал бы. Нихуя себе отчёт не отдаёшь, ни в чём! — Кир... — Хуир! Жри блять. Анальгин. — Ещё один обезбол? — и Фил послушно проглатывает и вторую горькую таблетку. — Хуезбол! Сука, ничего без меня не можешь, как ребёнок ёбаный... На тебе ещё, — и протягивает ему третью на вид такую же таблетку, на что Фил закатывает глаза, и Кир едва сдерживается, чтобы не треснуть его за это по затылку. — Аскофен. От башки. — А вот это очень кстати, — посмеивается Москаленко и Кир едва ли не вскипает от ярости. Как можно смеяться, когда из тебя пытались сделать отбивную? А это именно так, ведь иначе Москаленко бы просто ему бы и не написал. Вот есть идиот, а... — Ты даже себе не представляешь, как сильно я хочу тебе ёбнуть ща, — и раз аскофен, по словам Фила, оказался "очень кстати", то по голове ему тоже прилетало. Просто не по лицу. — Нахуя ты к ним полез, скажи мне, а? Съебался бы куда, а утром сегодня ко мне пришёл бы. — Ты не понимаешь... — закатывая глаза, повторяется Фил, и Кир сжимает в кулаки вмиг затрясшиеся от ярости руки. — Хуинимаешь, Филь, — сквозь зубы парирует тот. — "В чужие пьяные драки лезть нельзя" — это, по-твоему, какая-то блять тайная истина, которая познаётся только на опыте? Или что на первомай они, блять, нахуярятся в доски — это, по-твоему, тоже нихуя не очевидно? А может... — Дядя вчера вернулся, — севшим голосом хрипит Фил, и Штельмахер вмиг затыкается.

*** *** ***

— Здрасьте тёть Сара! — довольно громкий голос Фила доносится до кухни, едва стоит двери квартиры захлопнуться за зашедшими парнями. — Привет, Феликс. Надолго? — интересуется она последним уже у сына, даже не отрывая головы от ноутбука. — Вечером уходим к Тимуру. Мб до понедельника, — вровень ей коротко отвечает Штельмахер младший, даже не смотря в её сторону, скидывая кроссовки на пол и начиная снимать куртку. — Вас туда пустят? — не переставая печатать в редакторе, звонко клацая по кнопкам малиновым маникюром, произносит Сара довольно ровно, даже не изображая вопросительную интонацию. — Его месяц назад дед под опеку взял. Праздновать идём, — и Кир методично перенимает куртку у Феликса, вешая её поверх своей. — Поняла. Без неприятностей, мальчики, — и женщина встаёт из-за обеденного стола, мерно потягиваясь и подходя к разделочному, нажимая на кнопку включения чайника. — Разумеется, — бросает уже из дальнего конца коридора Кир, утягивая за собой Москаленко и закрывая за ними двумя дверь. Комната Кира была... наверное, обычной. Небольшая, с письменным столом, совдеповским платяным шкафом, стоящей напротив него металлической полуторкой и тумбой, своим краем тютелька в тютельку доходящей до дверного косяка. Но вот что Филу в ней нравилось — это просто гигантское окно с гигантским же подоконником. На неоткрывающейся половине створки стояла этажерка, на которой покоились книги, журналы с покемонами, какие-то особенно дорогие Киру старые игрушки зайцев и лис, несколько коробок из-под обуви с разной мелочёвкой, макет самолёта и недособранный морской фрегат, детали от которого тоже покупались с журналами ещё много лет назад. Но Филу нравилась эта комната. Может потому, что у него была далеко не такая... А ещё... — Немец! — не без улыбки молвит тот, падая на кровать и тут же замирая от приступа прострелившей тело боли. — Айщщщщ! — таблетки, конечно, подействовали, но всё перекрыть они были не в состоянии, хоть настроение Феликса заметно поднялось. — Ты чё грубишь-то ей, она ж твоя мать. — Ебать, спасибо что напомнит, я-то забыл, — устало выдыхает Кир, снимая свитер и подходя к платяному шкафу. Открыв дверцу с полками, он лезет рукой на самый верх, доставая старую обувную коробку насквозь пропахшую аптекой. — Раздевайся. — Так сразу? Я думал, мы хотя бы фильм для приличия включим... — смеётся Феликс, тем не менее зипку с себя снимая, вслед за чем через голову стягивая и выцветшую футболку с дятлом Вуди. — Очень смешно, придурок, — уже менее злобно парирует Кир, вытаскивая перекись и отрывая кусочек ватки. Поднимая от коробки взгляд на полуголое тело напротив, парниша глубоко вздыхает, на выдохе выдавая короткое лаконичное: — Пиздец. А Фил всё посмеивается. Широченный стёс, состоящий из несчётного множества параллельных царапин, идёт по диагонали всего правого бока, начинаясь от груди и заканчиваясь где-то под ремнём широких джинс-труб. На левой лопатке наливался синяк. Спереди такой же вырисовывался на солнечном сплетении. А Феликс всё смеётся, содрогаясь всем телом. Весело ему, блять. Вот есть придурок... — Ты сказал мол домой придём и расскажешь. Мы дома. Говори. — А чё говорить... ну, хуй! — и Кирилл готов ему просто вмазать, куда-нибудь промеж глаз, чтобы съехавшие набекрень ещё при рождении мозги встали на место. И видит бог, какого труда ему стоит такая выдержка... Аккуратным движением промакивая загустевающую кровь, Кир старается унять тремор. Господи, и доведёт же его такая жизнь до ручки. У него отчего-то часто трясутся руки, особенно в последнее время. А Фил вот весь трясётся. И уже отнюдь не от смеха. — Больно тебе? Терпи. Я предупреждал. И рассказывай давай, рот-то не занят. — А что, хочешь занять? АЙ БЛЯТЬ!!! — вмиг едва ли не кричит Феликс, когда Кир выливает ему на рану уж слишком много перекиси, подставляя под шипящие розоватые капли, стекающие по торсу, ту самую ватку. — Хорошо, хорошо, я понял! Бляяяять, какой же ты изверг, господи... — Фил не терпел боль. Несмотря на всё его бахвальство, болевой порог у него был где-то на уровне плинтуса, и даже стараться не надо было, чтобы выбить из него слёзы. Как с детства повелось, так с годами и не прошло... Быть может, и поэтому в том числе на изверга Кир и не реагирует. Как и на множество подобных вещей. Никогда. — Да чё, блять, говорить-то. Ссссукаааааааайййй блять, ну ты можешь понежнее!!! — С тобой? Изволь... — Все вы немцы одинаковые... — и Фил жмурится, мелко трясётся и до побеления сжимает сбитые костяшки длинных и довольно изящных пальцев, когда Кир финально проходит ваткой вдоль ран, собирая остатки перекиси. — Блять, — выдыхая, когда последний отодвигается. — Короче, я хуй знает как и хуй знает когда он с зоны откинулся, но под первомай как поленом по голове ёбнул, на пороге появившись и типо здравствуй жопа новый год. Вооот... Ты же с этими своими задротами покорять вершины физики в Мурманск съебал, и хули мне тя дёргать было лишний раз, хули бы ты сделал. Думал я... — Идиот, — перебивает того Кирилл. — Справедливо. Но один хуй он такой мол "ну, я на праздники тока", и я и подумал, что... похуй? Отметят его откид, как-никак 2 года на зоне чалился... Да и ебанёт потом куда глаза глядят. Ублюдок просто. Ибо хули ты думаешь, просто так он к нам зачалил? Хер там. Я под утро из комнаты за сижками вываливаюсь, а этот гандон знаешь чё? А он блять у бабкиного комода стоит в заначке ковыряется. Гнида лысая, я как жопой чуял мол он наебать нас хочет. Я как заорал блять на него, он давай блять кидаться, ну я отбил, конечно... Но на крик батёк со спальни вышел, да с маманей вместе, злющие оба пиздец. Ну конечно, спать им блять не дали. Но да ладно. Я-то прояснил им, в чём сыр-бор, лысый клялся что ни копья не взял и вообще в комод не за деньгами полез и всё такое. А батёк не будь дураком пошёл к кошельку этому, открыл ебать, и давай считать. А там десятка, говорит, пропала. Лысый типо "не при делах, хоть обыскивай", ну батя и обыскал, и внатуре нихуя. И тут лысый такой мне говорит: сам, мол, деньги у родичей пиздишь, знаешь ведь, где лежит, раз так кинулся. Ну батя и понял. Повернулся ко мне такой "ты...собака..." А дальше я не ебу, чё он там говорил, другим немного занят был. АЙЩЩЩЩЩЩЩЩ, ты сука специально ждал?! Зелёнка, щедро чуть ли не плеснутая на его бок, сама растекалась вдоль ран длинными потоками. И да, Кир, который сейчас ватой быстро и легко промакивает каждый пострадавший участок, действительно ждал специально. — Может хоть подуешь?! — взмолился Фил, смаргивая влагу с коротких светлых ресниц. — Чё те ещё сделать? — довольно холодно парирует Кир, закручивая бутылёк зелёнки и взглядом выискивая в содержимом коробки йод. — Отсосать, если не затруднит, — смех Фила смешивается с грудным кашлем, парниша вновь содрогается всем телом и еле удерживает себя на отставленных назад прямых руках. — Пошёл нахуй, — закатывает глаза Кир, беря другую ватку и промачивая её йодом, следом тянясь в сторону большого синяка на солнечном сплетении. — Только если со смазкой. Так и сидели. Перебрёхиваясь особо ни о чём и всеми силами стараясь переварить произошедшее. Идиотом Фила Штельмахер больше не называл. Теперь он звал его просто "конченым". Фил оправдывался, что брал из той заначки по чуть-чуть, и даже не заметил, как из чужого кошелька пропало целых десять тысяч. И если так подумать, то... Филу вообще не давали денег. Но на автобусе кататься надо было, есть что-то тоже, хотя с зимы он значительно высушился. Баскетбол, как-никак. Заставили вернуться в стройные ряды спортсменов, сносящих друг друга с ног в погоне за мячом. Тренер, правда не изменился. А вот его отношение к ним — ещё как. И Паша, и Фил раз от разу выли на всю Ивановскую по поводу того, насколько же мощно он двух некогда "сильнейших" гоняет по площадке, акцентируя внимание на неудачах и пытаясь обоих за них застыдить. Стыдно им, к слову, не было. Ещё бы. Они столько не занимались, да и сейчас не то чтобы горели желанием. Фил вот точно не горел, особенно после того, как Паша с Тимуром посветили их в часть той подноготной, которой владели сами. Разумеется, это не весь пазл. Но и того что было с лихвой хватило, чтобы от одного только вида когда-то без зазрения совести продавшего их тренера обоим хотелось блевать. Ещё сильнее хотелось только от понимания того, что во всей этой грязище они снова участвуют, только теперь уже будучи осведомлёнными. "Идеалисты", — шипел в ответ на очередное нытьё Кир. И так оно, возможно, и было. Идеалисты, максималисты, свит саммер киды, кто там ещё... Не важно. Правда одна — чести во всём этом было мало. И уговор был — победа. И как хорошо, что на тех, кто работает мозгами, а не руками, подобное не распространялось. Они должны были брать количеством, чтобы новостные заметки о прекрасной 11 школе распространялись по всей области. Здесь регата про историю родного края, тут про хакатон написали, здесь турнир по праву прошёл, там экологический марафон, а вот тут уже от университетов какие-то олимпиады поплыли. Если последнее хотя бы было полезно, то первое отнимало хуеву гору сил и свободного времени. Да, их могли снять с пары уроков, отпросить даже на целый день, только вот занимала вся эта свистопляска ещё больше времени, а иногда их увозили на целые дни. Хотя если поначалу мыши плакали и кололись, то впоследствии кактус даже оказался съедобным. Оба, сколь бы ни хотели того признавать, но втянулись. Тора вот первым признал, что эта бредятина даже показалась ему интересной, когда они в угоду окна в расписании сидели на аварийной лестнице целый урок, прогревая организмы пашкиной смесью кофе с ликёром. И Кир мысленно отмечал, что не прогадал в расчётах — азартному выскочке с грузинской фамилией покрасоваться и повыёбываться нравилось всегда, так что подобное было просто вопросом времени. Однако и за собой заметил, уже не без удивления, что и ему тоже нравилось, действительно нравилось. Побеждать. Когда в холле университета стоишь в толпе участников, невольно слышишь перешёптывания этих павлинов из профильных лицеев. Они — с иголочки одетые в костюмы и лакированные туфли, с зализанными причёсками, а некоторые даже с депутатскими портфелями, хах, будто не на третьесортные соревнования пришли, а действительно в парламент. "Видимость солидности, все на серьёзных щах, хах" — больные... У Кира вот тоже был парламент — в заднем кармане феликсовых заляпанных краской джинс. И от тех, кто согласился на инструктаж преподов "выглядеть презентабельно", о себе, забившем на последнее длинный и толстый, он нередко в разных вариациях слышал что-то типа "деревенский нефор". Хах... Ну да, по сравнении с ними деревенский. И да, нефор. И ему это казалось намного лучше засовывания себя в эти богомерзкие костюмы, в которых он, вероятно, успеет находиться в жизни, но уж лучше когда-нибудь потом. А пока... "Снобы" — усмехался он, когда брал призёрство, обскакивая большинство этих выскочек. Забавнее их лиц в такие моменты были только фотографии в газетах... — Впредь будь понежнее с вещами, немец... — и Фил уже вязал узел из ниток, проверяя на прочность довольно аккуратную работу, хоть там и проверять нечего — его работа всегда была высококлассной. Кира всё это время наблюдал за ним, докуривая сигарету на подоконнике. Ведь Феликс... это пиздец, никак иначе. Думается ему, если бы не детство, вряд ли бы они вообще стали друзьями. Для начала — вряд ли бы Фил вообще бы дожил до сегодняшнего дня. Исходов могло бы быть множество: замёрз бы где без куртки насмерть, али пришибли бы в родном доме, а быть может в поисках денег влез бы в криминал какой... Да куча вариантов. И тем не менее из всех вселенных, в бесконечном числе копий нашей планеты — они здесь. Он здесь. Сидит вот на нагретом линолеуме под квадратом оконного света и орудует швейной иглой. Прям ногу протяни и двинешь по этой пустой голове. Хах... Непостижимый. Слишком легкомысленный, действующий на чистой интуиции, и Кир даже не уверен, может ли Феликс действительно долго загоняться, может ли хотя бы научиться думать перед действиями, а не разбираться с ситуациями по ходу дела. Он такой лёгкий... Лёгкий и чересчур спокойный... особенно на фоне импульсивного и агрессивного Кира. — Залипаешь, — машет ему руками с пола Москаленко. Солнечные лучи в его волосах бликуют, окрашивая прядки в золотистый. Филу, вообще-то, идёт солнце. В этом он был очень похож на Тору — они оба были абсолютным летом, вишнёвым летом. И если последний был в точности жарким июлем, то вот Фил ассоциировался скорее с августом — более спокойным, но таким же тёплым и каким-то... родным что ли. И да, Кир действительно залипает. — Объясни мне на милость, почему ты к шмоткам относишься бережнее, чем к своему здоровью? — ну вот и снова. Кир и сам не понимает, почему любые его мысли, когда облачаются в слова, сквозят таким ядом. Всё что он умеет — скалиться и огрызаться, это потолок его социальных навыков к практически 17 годам, и было это, признаем, отвратительно. — Нихуясе! — со смехом взмахивает руками тот. И как только такой Феликс такого вот Кира терпит... — Не, ну если ты про бок, то до свадьбы заживёт, не парься. Как и всё остальное. А вот тряпки новые бы покупать пришлось. А чё, а денег ты мне на это дашь? К заначке родичей, как понимаешь, путь мне теперь отрезан, — и Кир было открывает рот, но, — СТОЙ! Стой, подожди, я знаю. "На работу иди" ща скажешь, так вот: куда блять? и как? У нас даже строек нет. А всё остальное... У нас с Пашком трени по 4 раза в неделю, а по воскресеньям мы ещё допами гоняем в спорткомплексе. И чё, и когда мне? Даже лошади столько не пашут, а ты мне предлагаешь ещё и на тряпки забить. — Я не предлагаю тебе забить на тряпки. Я предлагаю не забивать на здоровье, идиот... — и Фил снова смеётся в ответ на это. Кир же закатывает глаза, ещё более утвердительно говоря: — Идиот. — Смени пластинку! — смеётся Москаленко, кидая в друга футболку. — Сходи нахер, — отбрёхивается Кира, ловя её на лету и кидая в ответ. — Приглашаешь? И Кира уже было открыл рот, однако за дверью комнаты послышались приближающиеся шаги. — Так, мальчики, — без стука заглядывает Сара. — Уходя, на 2 оборота запирайте. Слышал? — последнее уже слезающему с окна Кириллу. Тот кивает покачиваясь с носка на пятки и просунув руки в карманы. — Вот и отлично. До встречи. — Досвидання, тёть Сара! — кричит в сторону коридора Феликс. И упомянутая отвечает тому скромным "угу", захлопывая квартиру. В скважине ригели замка поворачиваются на 2 оборота. Феликс же поворачивается обратно к окну, замечая, что Штельмахер уже сидит, и сидит напротив него, облокотившись спиной о едва тёплую батарею. — Куда она на этот раз? — Я хуй знает. Тёть Сара не была никакой "тётью" в свои пока ещё 32 года. Это обращение к ней использовали только друзья Кирилла, что её саму, довольно молодую и ухоженную женщину, страсть как раздражало. Для сына же она была просто "Сарой", что тоже немало выделяло её среди остальных матерей. Хах... да она была белой вороной в любом коллективе, где бы ни появилась. Тонкая, звонкая, с вишнёво-красными густыми кудрями и таким же вишнёвым маникюром — она была очень яркой девушкой, которую нередко принимали за сестру её же собственного сына. Это даже забавно. Ведь сам, собственно, Кира и сделал её белой вороной в любом коллективе. Самим фактом своего существования. И это было... проблемой? — Ты б хоть поинтересовался чтоль. Ну знаешь, ради приличия хотя бы... — упрекает его Фел, и Кира в ответ на это цыкает языком. Так уж у них повелось — без особой надобности друг к другу не лезть. А если же что-то важное, как, например, та годовалой давности злополучная драка в прошлой школе — говорить словами через рот. И по большей части не с целью решить проблему, но с целью хотя бы о ней уведомить. Потому что... по правде говоря, в вопросе решения проблем Сара справлялась дай бог на четвёрочку... Конкретно ту она не решила, хотя могла бы, если бы хотя бы попыталась защитить себя и сына, а не плакала, каясь и извиняясь по сути без вины. Как она к своим годам до сих пор не осознала, что эти коршуны так и будут давлеть над теми, кто ставит себя в позицию жертвы — Кириллу было невдомёк. Ведь защищаться нужно. Когтями и зубами, а если придётся — то кулаками и ножками от стульев. Иначе они сожрут и даже не подавятся. Так что да, слишком рано Киру пришлось взять на себя роль взрослого. И пока что он справлялся. А Сара... Сара в принципе натворила слишком много хуйни. Особенно, когда пыталась выстроить свою личную жизнь. Молодая, глупая... В возрасте Кирилла у неё уже был младенец, и тем не менее. Не то чтобы он стыдился этого, но... — Всё ещё обижаешься на неё что ли? — Да нет... просто... Просто матерью он её не чувствовал. Старшей сестрой скорее, чем матерью. Да, все мы живём эту жизнь первый раз. И родителями тоже становимся когда-то впервые. Мы ошибаемся, пытаемся найти баланс между собой и ребёнком и бла-бла-бла. Но сколько всего вообще можно так оправдать? Насколько широки эти границы? Узнав о беременности слишком поздно для аборта, Сара была в ужасе, а её родители так и вовсе отправили её туда, "откуда принесла". Она и отправилась. Так и перебралась когда-то в этот богомерзкий приморский городишко вслед за "папашей", которого вскоре после первых лет жизни сына вообще забрал океан. Сара воспитывала его одна. Без бабок, нянек и прочего. Как умела. А она не умела. Остальное Кира не очень любит вспоминать. Ни каких-то сомнительных, а то и женатых мужиков, ни её слёзы после очередного ухода таковых. Не любит вспоминать ни шепотки чужих мамаш на родительских собраниях, когда Сара туда ещё ходила, ни то, как его маму саму всякие твари отчитывали как школьницу. Предпочитает делать вид, что не помнит ритмичную долбёжку спинки кровати о стену и скандалы, раз от разу закатываемые по этому поводу соседями, к которым потом она же в слезах и бегала с вопросами про "чем его кормить" и "как его лечить". Сара не знала, что делать с ребёнком. И её нельзя было в этом винить, ведь не знала она и что делать со своей жизнью в том числе. Она была юна, неопытна и довольно глупа, раз осталась в этом городе, а не попыталась хотя бы куда-то выбраться. Сейчас конечно же всё получше, однако... — Вроде во флористику подалась. По крайней мере на прошлой неделе на всю видосы и подкасты слушала на кухне. Про технику сбора букетов. И икебаны. Может на пробный пошла, я не ебу. — Цветы — это хорошо. Дай бог пойдёт... — потягивается Фил, мартовским котом жмурясь на солнце. — Ага. А осенью она хотела в парикмахеры. А до этого ныла мне о дегенератах, которые заёбывают тупыми вопросами сотрудников сбербанка. И параллельно с этим про богатого мужика, который будет обеспечивать такое хобби как художественный перевод. — Ой харэээ! — запрокидывает он голову, открывая вид на крепкую шею. — Хорошая у тебя мамка, слышишь? Нормальная, пусть и не без ебанцы, но тем не менее... Уж мне-то есть с чем сравнить... — Ну может... И Кир залипает... Феликс вообще был персонажем, на которого не залипнуть было невозможно. Таким он казался нереальным... Идиот, который тем не менее так-то идиотом не был. Кир вообще не понимал, как он мыслит. И многое в нём всё ещё пытался разгадать. А вот сам Фил, казалось, видел его насквозь. Так с детства и повелось. И выросли они вместе, и вроде бы выглядели даже примерно схоже... Фил вот ему пробивал швейной иглой всю пирсу, Кир же бил ему уши, а Сара вдобавок когда-то ещё и красила проспорившего блондинистого придурка в фиолетовый цвет. Они часто менялись одеждой, кормили друг друга и столь же часто друг друга отчитывали по поводу и без, одниково крыли друг друга хуями, да и в целом говорили примерно одинаково — одинаково быдловато, но вот мыслили... ооо да, мозги у них работали абсолютно по-разному. Простодушие и лёгкость Фила, даже, Кир бы сказал, безответственность и беспечность, на удивление, довольно редко поворачивались против него. Дуракам везёт? Да вот не был он дураком. Просто другим. Шизоидом, любящим рисовать на заборах и одежде, читающим каких-то там Киру неведомых битников и заслушивающимся абстрактным музлом. Он будто брал лист из книги, с двух сторон исписанный текстом, и аккурат разбивал его пополам по ребру на ещё два таких, разрезал на слои, открывая меж ними две совершенно новых страницы, отчего изначальные две стороны в корне меняли смысл. Вот так его образ мышления мог описать Штельмахер. Так что да, Фил не дурак. Хотя местами просто идиот. — Почему ты такой..? — Какой? — склоняет голову на плечо этот мартовский котяра и щурится. Хах, "какой"... Да кто бы самому Киру объяснил, какой он. В данный момент он... красивый. Он, чёрт дери эти аквамариновые глаза, действительно красивый. Ему идёт солнце. Жаль, что в их чёртовой дыре оно бывает так редко. — Я блять не знаю, такой, — и Кир выползает из тени, пересаживаясь ближе, занимая второй квадрат солнца на линолеуме. — Ну раз не знаешь, о чём тогда спрашиваешь? — и Фил снова лыбится, встряхивая свои светлые волосы и откидывая назад голову. — Ненормальный, — шипит ему парень со стянутыми в пучок тёмными кудрями и исколотыми железом ушами, губой и бровью. Фил смеётся, это действительно забавно — слышать такое в исполнении кого-то вроде этой язвы. Смеётся и когда ощущает чужую руку в своих волосах, что слишком уж быстро перестаёт перебирать длинные прядки, завместо того начиная с силой их сжимать. Смеётся, когда падает на спину, чувствуя вес чужого тела поверх своего. Смеётся, когда чувствует чужие губы на своих, улыбается, слегка их покусывая и этим действом просто упиваясь. Это ему нравилось, нравилось даже больше, чем с кем-либо. Поэтому улыбается. И стонет, когда довольно приятная тяжесть чужого, но столь родного тела пропадает. И становится... холодно так... — Ты понимаешь, что мы однажды реально так потрахаемся? — не раскрывая глаз ноет Фел куда-то в потолок. — Только не трахай мне мозг, ладно? Двенадцать дня, ей богу. Нам вечером к Торе. — Уффф, — нехотя переворачивается на полу, силясь отодрать себя от нагретого места. — И во сколько пойдём? — наблюдая за снимающим покрывало с полуторки Киром. — Не ебу. Как проснёмся — так попрёмся, — и Кира уже снимает эту злополучную резинку, позволяя кудрям свободно упасть вдоль уже оголённой спины. Скомканная майка покоилась где-то на тумбочке. — Давай ложись уже. Тоже ведь со вчера не спал нихуя...

*** *** ***

— Тридцать три! Тридцать три это две тройки. Две тройки — это ровно на две тройки больше, чем у меня когда-либо было. А хотя, были ли у меня когда-либо две тройки? По химии вот точно были, даже подряд. Получается, не больше... Бля... Но эти-то две тройки — этож реально другое! Это ровно тридцать три, представляете? Жесть... — абсолютно стеклянный взгляд Тимура скользит по разрисованным бумажным обоям и советским шкафам, забитым пыльными трактатами прошлого века. В руках — бутылка фокс энд догс, обманчивая бутылка, Паша знал, что на самом деле налито в ней было Хеннесси. Знал и подворовывал, совершенно не стеснялся. Правда понимал, что в последующем парнишке этому ничего сильнее вина пить не стоит. В незнакомой компании уж точно. Эта вот была знакомой. И собралась бы она лучше где-нибудь в квартире того же Рамазана, но до туда и ехать далеко, и сам Рама, на едва вкинутое Пашей предложение про майские, ответил что-то наподобие: "А у Тимура есть какая-нибудь вода? Ну аш-два-о которая? Тогда ждите, ыхыхыыы, хер вы меня теперь выгоните". Он настолько спешил, что Паше пришлось его буквально вызванивать, чтобы по пути за Дарьей Викторовной заскочил и не оставлял девчонку дожидаться автобуса. Праздновать месяц освобождения Тимура, которого видела ровно один раз, она согласилась просто с необычайной лёгкостью. Потом, конечно, стало понятно, почему именно... "Эти бляди перекопали ну просто всё! И чё, и где? Уже дней 10 без воды сидим, а эти даже не чешутся! А если бы зимой трубы разорвало, чё тогда? Пиздец!!!", — Рама, казалось, совсем тогда разнылся. Но это были ещё цветочки. Ведь Дашка выла и материла всё на своём пути ещё громче. Поэтому, едва приехав, оба первым делом делёжку душа устроили. Победила, конечно, девушка, хоть Рама и ворчал, что справился бы быстрее. Однако, засидевшись под горячими струями в коммунальной ванной, распаренный и донельзя довольный Рамазан "бля, будто бы все грехи смыл". Но не надолго. Ведь снова началась брехня. Ибо, как оказалось, по поводу времени поспорили они на деньги, и проигравший целую тысячу Рамазан напрочь отказывался признавать тот спор серьёзным. Ситуацию исправил главный арбитр — Паша, взыскавший с проигравшей стороны указанную сумму в пользу Дарьи. И нет, от шуточек про эволюцию арестанта в судью он не отделался за весь вечер. Да вроде и не был против. Тимур наблюдал за ними весь день, не скрывая усмешки. Та самая троица. Ну, то есть... именно та самая. Рон, Гарри и Гермиона. Наруто, Саске и Сакура. Эрвин, Армин и Микаса. Гатс, Гриффит и Каска. Аска, Рей и Синдзи... Тимур мог бы продолжать бесконечно. А пока... — ...за свою задницу боялся. Ну вот серьёзно. Ну ты только подумай, как много можно бы было сделать, если бы люди меньше переживали о своей шкуре и больше рисковали! — Ты ребёнок, Феликс... — закатывает теперь глаза Рам, намешивая какую-то коктейльную бурду обнимающей его руку пьяненькой Дашке. — У тебя нет пока такой задницы, чтоб за неё бояться. Пока ничего нет — нечего и терять. — Катехизис революционера! — вкидывает Тимур, ненароком икая после этой фразы. Хотя вообще-то он ещё трезвый довольно-таки. И тем не менее, после этих слов... заплакала бы вся маршрутка, или в каком-нибудь поезде начался бы настоящий кошмар, но будто бы значение этого словосочетания не понял ни один из собравшихся, что сейчас уставились на него недоумёнными взглядами. Их всех было шестеро в этой комнате. Больше ему не с кем было разделить праздник, да и... Нет, быть может, он всё-таки напился. Он это осознаёт, ладно? Быть может, он просто пьян... — Я хуй знает, но допустим... — первым прерывает молчание Рама, возобновляя недавний спор. — Короче, как тя... Феликс! Короче, однажды и ты повзрослеешь и поймёшь, что без крайней нужды в залупу лучше не лезть. — Да что за трусость?! Своя задница настолько дорога, что так и готовы на ней просидеть, чем блять хоть что-то сделать? Я не понимаю, но ведь вам же самим не нравится! Те бля 19, а ты себя уже похоронить тут решил? Неужто Мурманск так похож на Рай, что вы решили тут и остаться?! Чё вы теряете? — Задницу они и теряют, — меланхолично парирует ему Кирилл, поднося ко рту бутылку пива. Оба сидели на полу и последний без зазрения совести использовал спину второго как прекрасную точку опоры для своей. — Не, ну резонно, конечно, — заметно успокаивается Фил. Боже, с ними двумя всё не понятно только идиоту, неужели кроме Тимура никто не видит? — Задница, — тем временем продолжает Фил, — это вообще-то самая важная часть человеческого тела! Помимо того, что из неё растут все важные конечности... Ею думают! Ею же чувствуют... Её используют как центр принятия важных решений.... — Ищут на неё приключения, — поддакивает Кира. — Да! А когда находят, то в ней же и сидят... Так что в целом я могу понять, почему вы так печётесь о своей заднице. И тем не менее, это не повод хоронить себя на ёбаном севере! Бля, нахуй тут вообще жить, когда... Дальше Тимур не слушал. Конечно, диалог о задницах был довольно важным, но что из пустого в порожнее лишний раз переливать, да? ничего нового. Очередной спор молодого революционера с чуть более взрослым конформистом. Таковые случались всегда, и ничто кроме времени их не рассудит. Да и волновало Тимура сейчас немного другое. Он чуть отгораживается недавно перестиранной шторой, усаживаясь на подоконнике и подпаливая одну из последних сигарет. Две тройки это вообще-то 6. Шесть — это в целом неплохо. Хотя... Кому он это заливает... Эта шестёрка... Была бы не плохой, если бы была в его пользу. Эта шестёрка состояла из трёх, двух и одного. Первая тройка — это классическая триада. Можно через Фрейда посмотреть с его "я, сверх-я и оно", можно через треугольник Карпмана, можно вообще любую концепцию натянуть. Суть от этого не поменяется. Они трое, пусть и разорваны теперь по разным городам, всё равно вместе. Их связь прочна как у трёх героев в кинематографе и историях всяких, которых всегда и должно быть трое. Вторая пара — это просто что-то с чем-то. Противоположности, которые притягиваются и компенсируют недостатки друг друга. Сколько Тора их знал — они будто в параллельном мире, будто на своей волне, и не важно куда, но пойдут вместе. Хоть в рай, хоть в ад. И такой связи он, честно, завидовал. Ведь третий — это он. Пятое колесо в каждой из систем. Он не впишется ни в одну из каноничных троек, ибо сам себя видит скорее таким героем романтизма, который прёт против всего мира, но всегда один. Хочет он того или нет. Интересно, придётся ли ему сразиться со своим драконом? Хотя... будто вы и время для них прошло. Прошло время деления на добро и зло, на чёрное и белое. И время для романтических героев тоже. Тора не в первый раз ловит себя на пространной мысли, что было бы славно родиться немногим, а то и многим пораньше. Быть может, тогда он бы что-то понимал. Понимал чуть больше и мог бы адаптироваться. Ведь какой от ума толк, если ты всё знаешь, но не можешь ничего сделать? Не можешь должным образом применить, потому что эта деталь вообще от другого пазла? Горе только одно. От такого ума. А ещё большее горе — когда кончаются сигареты.

*** *** ***

Зарешёченный ларёк за его спиной бьёт мутным жёлтым светом, вычерчивая силуэт тени на дырявом асфальте. Тора пытается подцепить целлофановую обёртку свежекупленной сигаретной пачки, и вскоре таковая, вместе с фрагментом фольги оказывается смятой в его руке и выкинутой в ближайшую урну. Затягивается, красный чапман отдаёт во рту вишней. Обычно он его не покупает — дорогой слишком. Но сегодня можно. Праздник, как-никак. Не только майский, но и в целом... чуть больше месяца свободной жизни, опека на деде, а о баторских ублюдках можно и забыть. Тора по крайней мере надеется, что больше его жизнь с ними никогда не сведёт. Усмехается. Кажется, он истратил всю накопленную удачу на улаживание этих вопросов. И уж если в этом ему повезло, то во всём остальном о везении можно и забыть. Вся его жизнь как 33 несчастья, где он лишь пытается удержать себя на плаву. И пока что получается вроде бы даже... Эх, не сглазить бы... Хотя даже так его жизнь вряд ли даже отдалённо напоминает "мечту", ну или хотя бы норму. Тора затягивается глубже, теряя чёткость взгляда. Сталинка напротив теперь является его новым домом. Временным, конечно, ведь стоит закончить школу как ноги его в этом городе не будет. Хватит. Он достаточно нарефлексировал за свою недолгую жизнь чтобы понять, что надо двигаться. Пожалуй, в том споре про задницу он скорее на стороне Фила. И прозябать годами в этом сколь знакомом, столь же и остопиздевшем городишке он не намерен. Надо двигаться отсюда дальше. Дальше, и дальше, и дальше, и дальше. Пока не найдётся место. Хаха, блять... А найдётся ли? Не столь важно. Ведь будущего нет. Оно столь же эфемерно, сколь и абсолютно пуленепробиваемо, при том что последнее выполнимо только при условии хотя бы наличия этого самого будущего. Даже если у него его нет, это ведь не повод в него не двигаться. А пока сталинка. Задрыпанная, с деревянными перекрытиями четырёхэтажная сталинка, внешне практически такая же, как и у Фила, однако только изнутри можно было увидеть, чем квартиры партийных чинуш отличались от комнат простых советских учителей. Забавные всё-таки строили тогда дома. Вроде бы марксисты уже пришли к власти, да вот в прекрасное будущее даже не пытались, лишь перерождая всё то же классовое общество, только уже в идейно новой оболочке. Ведь, забавно, не правда ли, но люди по природе своей готовы работать и больше, и качественно лучше, готовы идти по головам, "лезть в задницу" и местами прятать свою истинную личину, готовы лишить себя радости в моменте, если это даст большее на перспективе, одним словом — готовы на многое, если это позволит им получить привилегии, позволит возвыситься в абстрактном "обществе" — таков механизм выживания — всегда стремиться к большему. Это сделала с нами сама эволюция, так что попытка одним махом директивно снять себя как целый вид со звеньев этой пищевой цепочки, уравнять по потребностям одного с миллионами таких же "одних", заранее обречена на провал. Быть может, с течением времени в массе своей люди и перестали жрать себе подобных, заводить детей с родственниками, совать всё подряд себе в рот и видеть в каждом явлении божественное провидение, однако основной закон выживания как был так и остался. Тора искренне не понимал, как можно этого было не видеть. Как не понимал и нахуя заставлять плакать и каяться более удачливых в своём везении. Какой в этом смысл? Потешить своё эго? Что с таким комаром как ты кто-то считается? Что за самообман... И как люди не видят... Тора вот всегда видел. Видел и ту депутатшу, не постеснявшуюся прикатить к ним, к чёрту на кулички, на мазератти с личным водителем, ещё и разглагольствовавшую что-то там про возможности для каждого. У Торы из возможностей была только прилюдно её загасить, чем он, собственно говоря, и воспользовался веселья ради. Видел и локальное "вырождение дворянства" в лице Феликса Москаленко. Избитая, истолкованная, набившая оскомину дрянь из школьной литературы, описывавшая проблемы ебучего социального класса, которого эдак полтора века как не существует. Видел... Тора видел. Многое. А в данный момент Тора видел и свою сталинку. Справа от неё стала такая же. И следующая. И дальше дома шли, спускаясь вниз по скалистому холму вслед за паутиной электропроводов и оранжевых фонарей вплоть до подножия, выходя на следующий холм степенно редеющим частником, который и сам прекращался где-то на его середине, переходя из одной из главных улиц в единственную дорогу, связывавшую их городишко с большой землёй. Тоже своего рода мельчание. Скудная трава под ногами покрылась инеем, Тора выпускает дым из лёгких, растворяющийся в холодном весеннем воздухе. Эта самая одна из главных улиц их города пустовала в предрассветный час, что позволяло ему стоять прямо на её середине и меланхолично вглядываться в полярную тундру, утопающую в холодном густом тумане. Он подступал с низин, пожирая и растворяя в себе крыши частника, оставляя вершины редких деревьев едва проглядывать, тонуть, буквально парить в нём, вскоре также исчезая в этом месиве, простирающемся от заиндевелой почвы вплоть до всё ещё чёрного неба, поглотив собой сам горизонт. С другой стороны от его сталинки стояла такая же, за ней дорога, по другую сторону которой плавно спускался холм, переходя в обрыв, в серые скалы которого бились воды Баренцева моря. Тора мог даже видеть его, как и туман, заволакивающий морской горизонт, плавно переходящий в светлеющее полярное небо. Где-то над его головой оно смыкалось в голубовато-серое рассветное месиво. — Аквариум... — с усмешкой молвит он на выдохе, — Даже нет, скорее шар такой, стеклянный. Как в "Один дома" был. Потрясёшь его — а внутри снег... — Красиво... — Паша видел его. Наблюдал сначала за незаметно уединившимся на подоконнике парнишкой, потом единственный заметил его уже выходящего в ларёк. И долго ещё наблюдал из окна комнаты за ним, меланхолично стоящим посреди улицы. А теперь и сам был здесь же, рядом, вглядываясь в туманные предрассветные сумерки и силясь... найти? То, о чём говорил, но главное — о чём думал Тимур. — Нет, — бесцветно слетает с губ Торы, покуда сам он тянется за ещё одной сигареткой. — Не красиво. — А как тогда? — и Паша механически подворовывает из его пачки, не спуская внимательного взгляда с его будто бы даже посеревшего лица. — Страшно. — Страшно? — никаких "почему" или "а вот я думаю..." и Тора усмехается, Паша никогда не пытался навязать кому-то своё видение. Возможно поэтому... — Я боюсь, Паш... — ...возможно, поэтому Тора и срывается. — Боюсь. ясно? Да, мне пиздецки страшно, Паш... — и глубокая затяжка начинает новый виток тишины, такой плотной и тяжёлой, но при этом не напряжной, а будто бы... естественной? Тора был странным сегодня. Да и в принципе всегда Тора был странным... — Немца нашего с Феликсом видел сегодня? Да они бы потрахались, оставь мы их вдвоём, отвечаю. Ленка вот тоже всё от Рамазана твоего не отлипала, весь вечер. А разговоры? Ты заметил, они не только друг о друге, они в целом о ком-то... О ком-то, понимаешь? — Это ты к чему? — На этом празднике жизни мне нет места, Паш. И я понимаю, я правда всё понимаю, и в этом нет ничьей вины. Не может случиться такого, что я перезайду в своего персонажа и у меня резко заспавнятся родители, или бабка оживёт. Не может произойти такого, что для баторских я стану чем-то большим, чем сосед по несчастью, что с одноклассниками полажу так, будто бы это не очередной насильно согнанный коллектив, который себе не выбираешь. Я всё понимаю, я правда всё понимаю, только вот... Понимаешь, наркоманов их родственники выхаживают и по рехабам возят. Сидельцев ждут как феликсова мамка своего брата ждала. А я один, Паш, совсем один. Случись чё — никто ж даже не узнает, дела никому не будет. И вроде бы... да, вроде бы это даёт тебе какую-то своего рода свободу. Ну, то есть, мамка мне не настучит по башке вот за эту сигарету. Но с другой стороны... Вот пропади я и кто заметит это... кто искать будет, волноваться... Знаешь, сижу вот так, про дядей ваших слушаю, про родителей, про кентов с которыми вы со двора вместе. А сам всё... Я и рад бы чёто вкинуть, но... А мне и рассказать вот так вот будто бы и нечего. Вот слушаю вас и... вот пропади я и что? Кто заметит? Кто волноваться будет, искать вот так вот? Вот заболей я, найдётся хоть кто-то, кто хотя бы за таблетками сбегает, кто хоть напишет что-то банальное типа "поправляйся"? Да нет конечно. У всех всегда есть кто-то получше и поближе чем я, я же никогда не чей-то первый выбор, даже не второй, только так это... Знаешь, клоун, с которым поугарать можно. И знаешь, я так боюсь... Боюсь, что я вот такая фигурка маленькая в этом большом рождественском шарике со снегом. Все вот так вот смотрят, трясут иногда. Но я как был один в этом шарике, а все остальные за вот этим вот, — обводит дотлевающей сигареткой подступающий туман, — за этим вот горизонтом событий. Так оно и останется. Вы все как тени. Я вас не вижу, вы где-то там. Далеко. А я один тут. И это... страшно так... Он и сам не заметил, как его затрясло, и вряд ли от холода. Туман в округе связывал между собой небо и землю, делал мир камерным, но единым в своей камерности, и сужал его до одного только Торы. Быть может, и не стояло сейчас никого рядом с ним... — Ты перебухал чтоль? — с пьяной усмешкой парирует Паша, тянясь потрепать Тимура по голове. И тот, словно обухом по голове ударенный, отшатывается от его руки. — Кто бы говорил, знаешь, Паш? — и его ломает в обратную сторону, вызывая на губах ответную кривую усмешку. — Тебе вообще-то тоже в цирке скоро выступать, тоже бы так не налегал. — Так выступать в конце мая будем, а сейчас только начало... — и Паша радуется, что на вид удалось Тору вытолкнуть с этой опасной стези размышлений. Не нужно о таком на пьяную голову думать. И как опыт подсказывает, успокаивать и подбадривать пьяных в этом их мысленном лабиринте тоже не стоит — не поможет, они ещё и тебя к себе затянут. — Не бесись, ты по хуйне загнался, — и Паша выкидывает бычок, подгоняя в спину также докурившего Тимура, уводя того обратно к подъеду, а следом и в комнату. Загнался. Быть может, Тимур и загнался, он и сам это осознаёт. Алкоголь усиливает любые эмоции и негативные в том числе, это правда. И уже стоя одной ногой в подъезде, он последний раз всматривается в сторону ларька и не видит в пелене тумана даже лёгкого жёлтого отсвета. — Ты идёшь? — эхом раздаётся за его спиной. На лестнице Паша уже поднялся на целый пролёт и пошатывается, держась за перила и глядя вниз, туда, где замер Тора. Последний поворачивается на звук, силясь растянуть губы в улыбке. Загнался. Он действительно напился и загнался. Но хуже этого — он ведь ошибся. Он с самого начала ошибался и сегодня, кажется, это всё-таки увидел. И он закрывает дверь.