По твоим следам

Второй раз Антон сбежал в лес пару недель спустя после того случая — ну, после драки со Свином. Рома узнал об этом случайно; за полоумным пацаненком он не следил — так, приглядывал в школе в полглаза, иногда звал постоять за школой, у «повешенного», даже в импровизированной курилке, временами предлагал и сигарету, но Антон, маменькин послушный сынок, всегда отказывался. От Ромкиного любезного предложения провожать его хотя бы до краюшки поселковых домов он тоже уверенно отказался. То ли дурак законченный, то ли отчаянный храбрец — Рома пока не понял. Он был странным, этот Антон Петров: тихим, задумчивым, каким-то грустным, будто не от мира сего — у них такие не приживались. Раньше Рома бы плюнул и забыл — да, дал сдачи, не струхнул, не сдал их с Бяшей, но на этом все достижения Антона заканчивались. За эти недели он никак себя не проявил, сидел тихо, незаметно, ни с кем толком не заобщался, ни с кем в школе не контактировал, не считая самого Рому да Бяшу, да и то только потому, что они подходили к нему сами. Даже с Полинкой, такой же блаженной тихоней, Тоха держался отстраненно: слабо улыбался невпопад и вовремя вставлял пару коротких слов. Схема, безусловно, была рабочая; Рома так же вёл себя с маманей, когда она возвращалась домой с заработок. Но такое отношение к первой скрипке он понять так и не смог. Одним словом, Антон был лишним в этом посёлке. Таких обычно пиздили до кровавых соплей за погребами, вгоняли в тупиковые ситуации и зло шептались за спиной. Случай, казалось, безнадежный, но Ромка отчего-то хотел, чтобы Антон прижился. В общем у них с Тохой было напряженное перемирие — уже не вражда, но ещё не дружба. Антоха пацаном был ровным, но безбожно городским, домашним даже — папаня таких шутливо называл белоручками. Конечно, косого только могила и исправит, но Ромка хотел попытаться сделать это сам — приобщить Антоху к их жизни стало у него идеей фикс. Со стороны леса вдруг раздался то ли вой, то ли вскрик, и Ромка вспомнил, как резво и бесстрашно слепой белоручка Антон припустил вглубь, в плотный ряд кривых деревьев, туда, где пропадали люди толпами — да так, что они с Бяшей вдвоём вмиг потеряли из виду этого заморыша. Хмыкнул. Мысли опять поплыли в тот вечер, в сумрачную чащу, и он брыкнул головой. В свой честный выходной и от школы, и от разборок с долбаками из соседней маленькой деревушки последнее, о чем хотел думать Рома — это чёртов лес. Он воровато оглянулся вокруг, опёрся плечом об облезлую стену сельпо и достал из кармана кожанки Беломор и коробок спичек. Прикурил он не с первого раза, задубевшие пальцы не слушались, не сгибались — как бы не отморозить их к черту. Ромка только затянулся — горький терпкий дым вперемешку с февральскими морозами привычно и приятно царапнул нутро — и прикрыл глаза, наконец-то спрятал продрогшие руки в карманы, как откуда-то сбоку, со стороны просеки, послышался тихий, неуверенный, тщательно подавленный всхлип.В утренней тишине поселка он был оглушительным. Ромка оторвался от стены и прислушался, прищурился, всматриваясь в даль. Да, это действительно был всхлип — тонкий, истеричный. Плакала явно мелкая девчонка. Что-то внутри него неприятно заныло; отец всегда учил защищать малявок и девочек, и Ромка, помня его наставления, пару раз самозабвенно кидался на старшаков, обижавших мелких первоклашек. Обижать зелёную малышню было не по чести — мерзко и подло. Ромка не ошибся. Вскоре на тропинке показалась девочка в ладной белой вязаной шапочке и новенькой куртке. Она руковицей размазывала по раскрасневшемуся то ли от мороза, то ли от слез лицу сопли и тихо, но с каким-то взрослым надрывом ревела. Время для слез она, конечно, выбрала неудачное — полсела уехало в город на рынок, на улицах было пусто и тихо как на кладбище, и помочь малой было почти что некому. Кроме, похоже, больно сердобольного Ромы Пятифана. — Эй, малая! — Окликнул он девчонку, и та крупно вздрогнула, но все же остановилась посреди чищенной от снега тропинки. Сугробы по бокам дорожки были почти с неё ростом. — Поди сюда. Он призывно махнул рукой, иди, мол, не бойся, не трону, и девчонка аккуратно, словно к дикому зверю, подошла к нему. Вблизи она выглядела совсем маленькой и хрупкой: худая, невысокая, белая и бледная настолько, что кинь её в снег — и она сольется с ним. Белые волосы, белая шапка и куртка по цвету как топлёное молоко, которое маманя покупала у теть Люды, — и только красные, будто натертые свёклой щеки делали её похожей на обычную девчонку, а не на льдышку. — Тебя как звать? — Спросил Рома, разглядывая малую; она кого-то неуловимо напоминала ему, но кого именно он догнать не мог. — О-Оля, — провыла девочка, изо всех сил пытаясь унять истеричную дрожь в голосе; Ромка даже умилился её попытке держаться достойно — хотя она, скорее всего, просто испугалась его хмурого лица, и пыталась сделаться тише, меньше и незаметнее, — Оля Петрова. Рома настолько внимательно вгляделся в её лицо, что мелкая растерянно попятилась назад. Сейчас, рассматривая испуганные глаза и поджатые губешки, Ромка признал в ней малую сестру Антона; тот пару раз упоминал её, ласково говорил, что они похожи. Не как две капли перцовки, конечно, но что-то общее у них было — увидь рядом хоть раз, и схожесть станет очевидной. — Что же ты, Лёлик, одна по селу гоняешь и ревёшь во всю глотку? — Хмыкнул Рома, выбрасывая сигарету в сугроб; её, конечно, было жалко, но дымить на мелочь было нельзя. Подумав немного, он все же не удержался от вопроса-подколки: — Антоху где потеряла? Зря он это спросил.Не успел он и рта закрыть, как Лёлик вся затряслась, сжалась, и из её глаз вновь потекли слезы: жгучие, горькие, безутешные слёзы. Ромку кольнуло нехорошее подозрение; он подался вперёд, чуть наклонился, чтобы не нависать хмурой тучей над испуганной малой, и аккуратно положил руку на её костлявое даже через плотную куртку плечо. — Что случилось? — Осторожно спросил он, внутри сгорая от беспокойства. — Что-то с Антоном? Дeвочка быстро-быстро закивала, отчаянно стёрла и так насквозь мокрой рукавицей слезы с лица и неожиданно твёрдо посмотрела прямо Ромке в глаза. — Мы г-гуляли, — она все ещё заикалась, запиналась, но изо всех сил пыталась донести свое дитячье горе до верного слушателя, — А по-потом! Потом Антоша убежал в лес! Прямо туда! А т-там страшно! И там… там с-сова… И тут Ромка понял, что с «дитячьем горем» он поспешил. Он замер, будто примерз к земле, бездумно сжал свободную руку в кулак — да так, что ногти впились в кожу. Перед глазами почти как наяву встал отец: спокойный, умиротворенный, уверенный — такой, каким он был до Афгана. Такой, каким он изредка бывал и после. Отец стоял за Лёликовым плечом, едва заметно улыбался, склонив голову набок; он словно спрашивал: «Что делать будешь, Ромка? Как я учил, по-мужски, или как привык?» Отец, даже в дурном, почти истеричном состоянии, с трясущимися руками и шальным взглядом, никогда не отмахивался от малышни: откладывал сигареты, надевал старый тулуп и валенки и шёл помогать — то провожал мелких по домам через просеку, то вместе с дядей Мишей чистил школьный двор, то втолковывал не шибко умным, что обижать мелких — последнее дело. После этого он будто оживал, молодел на глазах; у него из взгляда исчезал мутный туман, и отец смеялся громко и задорно. Тогда-то, в эти моменты, он и привил Роме правила, который уже после его смерти перекочевали в Кодекс. Мама, дрожащими руками держась за пузырь водки, говорила: «Отмыться он хотел. От крови отмыться, от смерти» — и лихо опрокидывала рюмку, пустым взглядом смотря на занавешенное чёрной тканью зеркало. Раньше Ромка не понимал, как это — отмыться. Но сейчас — сейчас он смотрел на зареванную девочку, такую маленькую и беззащитную, и ему самому хотелось отмыться. Оля тем временем всё ещё частила, будто боясь, что не успеет донести свою мысль, что Рома развернется и уйдёт, не дослушает, отмахнется, оставит одну:— Я-я-я около леса по-побегала, зва-а-ала Тошу, а он не отзывался! Совсем! И я по-побежала сюда, да! В милицию! — Она глянула на напряжённого Рому и сказала так, будто делилась самым сокровенным секретом: — Мне мама го-говорила в милицию идти е-если что. Продолжение следует.