По твоим следам

А родаки ваши где? Мать там, отец? Че ты к ним не стартанула? С лица Оли сошли все краски, и она сделалась ещё бледнее, хотя, казалось, дальше было некуда. — Они в город у-у-уехали, — прохлюпала девчонка, — Сказали, вечером ве-вернутся. Рома убрал руку с плеча мелкой, сунул её в карман и выпрямился. Посмотрел на лес, на чёрные макушки елей, потом снова на Олю — и вздохнул так тяжело, будто принял решение жизни и смерти. — Молодец твоя мама, правильно говорит, — хмыкнул он, уже всё для себя решив, — Но в мусарню мы не пойдём, Лёлик. У тебя ключи от хаты есть? Видать, от решительного тона и воинственного вида Ромы Оля выпала в осадок: она резко прекратила плакать и от удивления раскрыла рот. Ромка фыркнул и щёлкнул девочку по подбородку — легонько, совсем не больно, так, чисто для профилактики. — Че вылупилась? Ключи, спрашиваю, есть? — он подумал и протянул Оле руку. — Меня Ромка зовут. Я друг твоего брата. Оля удивлённо посмотрела на протянутую руку, а потом неуверенно стянула варежку и протянула свою ладошку. Ромка аккуратно сжал тонкие мягкие пальцы своей мазолистой культяпкой и торжественно пожал руку. Свою задачу он выполнил на отлично — девочка улыбнулась, хоть и неуверенно. — Ключи у Тоши были, — пробормотала она; Рома, не выпуская её руки, потянул Олю за собой, в сторону домов, — А почему мы в милицию не пойдём? — Да они пока родят, дней пять пройдёт, — хмыкнул Рома, — Я сам его поищу. Ты пока у меня дома посидишь, ага? В глазах девчонки появился какой-то не страх даже, а ужас; Ромка в мыслях сделал пометочку спросить у Антона, — если он, конечно, его найдёт и не сгинет сам — что так пугает малую. — О-Один! — задохнулась она. — Там! Там же сова! Она вновь принялась тихо хныкать, но Рома так и не нашёлся с ответом. Да, один. Что же теперь, ментов сидеть ждать, сложив ручки на коленках, как пугливая клуша? На улице светлынь, да и Тоха не мог зайти далеко — была же у него, в конце концов, хоть какая-то соображалка к мозгам привинчена? Они дошли до дома, и Ромка споро открыл дверь, пропуская девчонку на холодную тераску. Она споро сняла сапожки, и Рома выдал ей матерны тёплые тапки. Они были сильно велики, но всё лучше, чем гонять в носках по холодному полу. Уже в прихожей Ромка помог ей стянуть куртку и шапку, повесил их на крючок и повел Олю в зал. Там он выдал ей свою пустую тетрадь по математике и старый набор цветных карандашей, которые ему привёз из города ещё отец. — Я быстро, — пообещал он донельзя смущённой Оле, — Найду Антоху и вернусь с ним. Оля ещё глубже зарылась в кресло, прижимая к груди тетрадку: — А если там опасно?— Я самая опасная тварь в этом посёлке, — самодовольно выдал Ромка, — Не ссы, Лёлик, все по красоте будет. Веришь? Она покраснела — сейчас это был здоровый румянец, а не краснота от кусачего мороза и слез — и кивнула. В этот же миг Ромка сорвался с места, практически впрыгнул в валенки, потом в галоши и схватил с тумбочки мамины шерстяные варежки. Он-то не замёрзнет, ноги в тепле — и Бог с ним, но вот Антоха мог и околеть. Ромка закрыл дверь на два оборота, дёрнул её пару раз для успокоения души и бодро припустил к Тохиному дому. Искать решил по горячим следам; стояло на удивление тихое утро, и отпечатки подошвы замести было не должно. Ему было не то, что бы страшно — скорее боязно. Он то и дело сжимал в руке нож-бабочку и думал о том, как же было хорошо, что Бяша уехал вместе с матерью-истеричкой в город — после воспоминаний о Черном Гараже, после Свина, — ну, всей этой хуйни последних недель — он даже смотреть на лес не мог, и не отпускал туда Ромку. Бяша бы не пустил его одного в лес и не пошёл бы вместе с ним — и сидели бы они втроём с Лёликом на краюшке стула как послушные детки, ждали бы, пока взрослые наконец возьмутся за дело. Ромка зло сплюнул на землю. Нет, там делов-то на полчаса максимум. Он сам найдёт приебнутого Антона и за шкирку приволокёт домой. Возможно, даже по роже съездит — чтобы мозги на место встали. Чтобы было неповадно пугать малую сестру. И прибавлять дел честным пацанам в их выходной. Ромка упорно игнорировал тот факт, что вписался во всю эту историю сам — а мог бы довести Лёлика до участка и забыть. За своими невеселыми мыслями он не заметил, как добежал до дома Петровых. Рома как-то механически отметил, что он был добротный, даже на вид уютный — и резко свернул к границе леса. Следы действительно не замело. Рома изо всех сил сжал нож, с трудом подавил в себе желание перекреститься, как это делала маманя, и решительно шагнул в лес. — Анто-о-он! — Ромка заорал во всю дурную силу своих легких и двинулся вперёд, по следам сапог и обломанных еловых веток. — Анто-о-он, еблан ты слепошарый! Мысленно он вдруг опять очутился в том вечере, когда его банда наконец-то избавилась от Свина. В этот момент, бредя по чужим следам, Ромка мог признаться самому себе, что он дико испугался, когда Антон вдруг вырвался из их с Бяшей крепкой хватки и рванул в чащу — побитый, слепой, городской Антон. И в самую глубь таежного леса — туда, куда даже Ромкин отец ходить опасался. Боялся он и когда они с Бяшей со всех ног неслись к дому Антона, и когда, задыхаясь от долгого бега, пытались объяснить бледному как смерть отцу Тохи, что случилось с его сыном. Боялся, что Андрей Львович не найдёт сына в лесной чаще; боялся, что Тоха сгинет так же, как как Вова — бесследно и навсегда. Ромка вообще дохуя всего боялся, но всегда сдерживал это, скрывал. Но временами чёртов лес будто выковыривал из него разом все плохое, заставлял трястись и трусливо оглядываться по сторонам как последний задохлик. — Антон, блять! Никто не отозвался, и Ромка зло пихнул ногой небольшую кучку снега. Сколько он тут уже бродил? Минут пятнадцать? Был ли в этом смысл? Вдруг, пока он ходил кругами вокруг трех сосен, Антона уже не было в лесу? Что, если он уже не был жив — лежал бездыханно в сугробе, залитый кровью? Прямо как на поле боя, прямо как в воспоминаниях отца… Вдруг слева от него послышался какой-то тихий хриплый звук; будто кто-то пытался дать знак, прокричать хоть что-то, но просто не мог.Антошка! Ты где? Слева снова послышался хрип. Неуверенный, словно случайный, но теперь Рома был уверен, что ему не показалось. Где-то внутри разлилась теплом мысль о том, что это был Антон, что он жив, что Ромка не опоздал. Рома кинулся на звук прямо по припорошенному валежнику — один Бог знает, как он не споткнулся и не расшиб себе нос. Он перепрыгнул поваленный ствол, рукой раздвинул массивные еловые ветви и неожиданно для самого себя оказался на чистом пяточке земли, окруженным деревьями. Посреди этой поляны, прямо по центру, стоял Антон. Стоял он откровенно плохо, в сбитой набок гандонке и растегнутой куртке — его уже потряхивало от холода, но Антон будто бы этого не замечал. Он улыбался чему-то своему, чему-то невидимому, пристально смотрел на свои ладони, но у Ромки сложилось впечатление, что глядел он сквозь них. Тоха словно был не здесь; его глаза нездорово блестели, и было в них что-то страшное и чужое — то же самое Ромка видел в глазах отца, когда тому становилось хуже, и война вновь нагоняла его. Это было страшно — ещё один камешек в огород страхов Ромы Пятифана. — Антон? — осторожно окликнул Рома, но тот не двинулся — даже головы не повернул, словно бы не заметил, что его звали. Сделал шаг вперёд, потом ещё один — и уже через мгновение он стоял напротив Антона. Только сейчас, с этого непозволительно близкого расстояния, он заметил, что ладони у него были бледные и наверняка ледяные. Ромка не понял, что и как он сделал. Вот он стоял и как дурак пялился на Антоновы руки — а вот обхватил его ладони своими, закрывая от колкого ветра и мороза, согревая, делясь своим теплом — Ромка всегда был горячим как печка, этого добра у него было навалом, не жалко совсем. Руки у Антона были такие же мягкие и нежные, как у сестры. Это мимолетная мысль привела Рому в какой-то странный восторг. — Что? — вдруг прохрипел Антон, разом приходя в себя, будто по щелчку пальцев. — Рома?.. Что ты?.. Ромку словно кипятком ошпарило. Он разжал руки и отскочил назад. Понял, что покраснел — наверняка до самых ушей, он всегда краснел весь целиком — и разозлился на самого себя. Как дурак последний!