Maybe I'm too busy being yours

Сейчас Уэнсдей всегда просыпается первая. То, что Ксавьер не слышит свои будильники, продолжает раздражать ее даже через столько лет. Она предупреждала: еще раз проспит, телефон полетит прямо вниз, с девятого этажа. Он все равно просыпает. Каждый раз. По утрам Ксавьер неразговорчив и нежен. Они молчат, когда пьют кофе. (Двойной эспрессо у нее и латте с нечеловеческим количеством взбитых сливок у него). Уэнсдей говорит ему, что такими темпами он заработает диабет. Но в супермаркете она всегда берет несколько упаковок взбитых сливок, потому что он от них без ума. Ксавьер всегда делает наброски за завтраком, а Уэнсдей не может не смотреть на него. Он рисует ее — за годы рисунков с портретами скопилось столько, что им пришлось покупать еще один стеллаж. Теперь он стоит в коридоре, и Ксавьер называет его «резиденцией Уэнсдей Аддамс». Пока гелевая ручка скользит по белым страницам и на них появляются черные глаза, левая рука Ксавьера лежит на бедре Уэнсдей. Он столько раз говорил «не могу перестать тебя касаться». Она возненавидела бы эту романтическую чепуху, если бы это не было правдой. Словно ему необходимо подтверждение, что все это — реально, и Уэнсдей не растворится, как одна из ее нарисованных копий. Ей было шестнадцать, и она не понимала, что она так долго делала с ним и через что заставила пройти. Она никогда никому не признается, что ненавидит себя за это. До сих пор. Тогда она не думала о его чувствах — а он чувствовал, постоянно. Когда она отталкивала его. Снова и снова. Когда на его глазах танцевала с другим. Когда предавала его. А он чувствовал, постоянно и постоянно, и это ломало его. Три месяца назад. Ксавьер задерживался. Фреска в музее современного искусства, над которой он работал, занимала практически все его время — он просыпался совсем рано (когда Уэнсдей толкала его, конечно, будильники все-таки не были его лучшими друзьями). Уэнсдей не думала, что будет когда-нибудь ревновать к стене. В буквальном смысле. — Я дома, — услышала она, но не стала отрываться от рукописи. Вскоре ее окутал родной запах, и она почувствовала поцелуй в висок. Только ему позволялось подходить к ней со спины и отрывать ее от писательского часа. Она повернулась и внимательно посмотрела на него и на его странную позу. Он стоял в своем длинном пальто, спрятав одну руку. — Что за спиной? Если эти пять лет — твой хитроумный план, чтобы убить меня, то учти — партнеры всегда попадают первыми под подозрение. — Так ты помнишь? — на его лице показалась тень такой улыбки, которую она так сильно любила (и никогда не признавалась). — Твой вопрос абстрактен. Он вытащил руку из-за спины. Руку, держащую огромный букет темно-багровых роз. Уэнсдей нахмурилась. Ей было те же шестнадцать, когда она говорила, что ненавидит цветы. И он ей никогда не дарил. Но она тогда говорила так много лжи: что ненавидит дружбу, любовь, его. Он заметил тень замешательства на ее лице и замер. Уэнсдей чувствовала себя уязвимой из-за того, что он мог читать ее, как открытую книгу. — Я искал самый темный оттенок… — Блэк Баккара. — Если хочешь, я могу срезать цветки… Если тебе так более привычно. — Я не отличаюсь склонности лишать мертвых отростков их достоинства, в отличие от матери. — Так тебе нравится? Да, нет, возможно? — Я не считаю их чем-то ужасным. Ксавьер выдохнул с облегчением и направился на кухню — обрезать концы стеблей, наверное. Он всегда делал все важные мелочи. Уэнсдей закрыла макбук (он все-таки был удобнее пишущей машинки, и, что самое главное, гораздо легче) и направилась за Ксавьером. Она ходила тихо, и вначале Ксавьер постоянно вздрагивал, но за два с половиной года совместной жизни привык и научился ощущать ее присутствие. Оказывается, у них была ваза. Или это он специально купил? Кто знает. Ксавьер нервничал. И не из-за роз. Не только он мог читать ее. Она тоже преуспела в этом. Уэнсдей прислонилась к столешнице и наблюдала, как он наливал воду в розы. Нет, Ксавьер не просто нервничал — он паниковал. Уэнсдей замерла. И начала перебирать в голове все, что могло случиться. Но нет, на него это не было похоже. Если случалось что-то плохое, она узнавала это сразу — Ксавьер не мог в себе что-то долго держать. Выкладывал все, как есть. С порога. Что-то здесь было не то. — Ты уже четвертый раз отмеряешь воду. Если ты нальешь чуть больше, они не умрут. Фактически, эти цветы уже мертвы. Тогда Ксавьер оставил в покое вазу и наконец-таки повернулся к Уэнсдей. — Я просто собирался кое-что сказать, и долго думал, как это сделать. Сочинял речь, а потом пришел, увидел тебя — пух, все. Мысли спутаны. Уэнсдей замерла. Какая-то ее часть всегда готовилась к худшему. Что в один день он поймет, что она — не та, кто ему нужен. Что она ему не подходит, что он просто ошибся и неверно истолковал свою заинтересованность. Уэнсдей подтянулась на руках и уселась на столешницу. С шестнадцати она совсем не выросла, а Ксавьер все также был на полторы головы выше. Ей по большей части нравилась их разница в росте. Ксавьер не заметил перемену на ее лице потому что не смотрел на нее. Но он шагнул на встречу и встал вплотную. Даже сидя на столешнице, ей приходилось смотреть на него снизу вверх. Его рука коснулась ее щеки так нежно, практически невесомо, что Уэнсдей невольно прикрыла глаза. До Ксавьера она была уверена, что ей нравятся пытки. Но своими полу-прикосновениями он заставил ее в этом сомневаться. — Ты что-то хотел сказать, — тихо произнесла Уэнсдей. Она не любила незавершенные разговоры. Хотя после легкого прикосновения ее страхи не исчезли, ей стало немного спокойнее. Ксавьер выдохнул. Он собирался с силами, а Уэнсдей непрерывно на него смотрела. Наконец он встретился с ней взглядом. — Уэнсдей Аддамс, пять лет назад я поцеловал тебя… — Ну технически, это я тебя поцеловала… Опять ее обожаемая улыбка показалась лишь на мгновение. — И с тех пор в моей жизни все поменялось. Уэнсдей не дышала. — Черт, не знаю как сказать. Уэнсдей приготовилась. Она ненавидела серьезные разговоры. Ладно, она ненавидела вообще любые разговоры. Ксавьер потер переносицу. Его руки лежали на столешнице по обе стороны ее бедер. Он был слишком близко, и бешенное сердце Уэнсдей стучало как сумасшедшее. Вдруг он резко сделал шаг назад и опустился что-то поправить. Уэнсдей чуть наклонилась вперед чтобы увидеть… Ксавьера на одном колене. — У тебя что-то с мениском? Ксавьер снова усмехнулся и закатил глаза. — Уэнсдей Фрайдей Аддамс, честно говоря, я не силен в великолепных речах. Ты выйдешь за меня? Уэнсдей молчала. Она видела немало мелодрам (ради пытки, конечно) чтобы понимать, что это могло значить. — Уэнсдей…? Она видела, как улыбка медленно сходила с лица Ксавьера и ничего не могла с этим поделать. Я никогда не влюблюсь. Я никогда не выйду замуж. Уэнсдей замотала головой. Она не создана для таких отношений. Сердце забилось быстро-быстро. Захотелось сбежать, скрыться. Ей нравилось, что у них было с Ксавьером — их небольшая двухкомнатная квартира в двух кварталах от ее любимого книжного магазина, который даже выставил ее первую книгу в раздел «Бестселлеры». Ей нравилась их просторная кровать и два одеяла, одно из которых всегда в итоге оказывалось в ногах. Ей нравилось, как ее целовал Ксавьер, когда приходил после работы над очередной фреской или росписью. Она любила тот распорядок, который у них был. Они никогда не говорили о будущем — ей казалось, что слишком рано это делать, им было по двадцать два. Она выпустила всего лишь две книги, а он получил первый серьезный проект. У них впереди была вся жизнь. Только вот вместе ли? Она просто никогда не думала об этом. И тут, как гром посреди ясного неба. Уэнсдей бросила «мне срочно нужно прогуляться» и схватила свое пальто. И Ксавьер, который абсолютно всегда поддерживал ее абсолютно во всем. Ксавьер, который никогда не сдерживал ее, не указывал, не останавливал, сейчас просто загородил собой дверь. — Пожалуйста, не убегай. Пожалуйста, давай поговорим, — и в этом «пожалуйста» было что-то от шестнадцатилетнего парня, которому она однажды уже разбила сердце. Уэнсдей ненавидела быть в растерянности. Она ненавидела, когда чувства вот-вот грозились затопить, задушить ее. Такие пытки даже она не могла вынести. — Просто… — Ксавьер схватился за голову. Прямо как когда-то давно, когда она сказала ему в камере про поцелуй с другим. — Я просто не выдержу, если ты уйдешь. Пожалуйста, Уэнсдей. И он протянул руку к ее щеке. Она ее не скинула. Я не могу перестать тебя касаться. — Пожалуйста, просто давай поговорим. Если хочешь, давай просто забудем про предложение. Просто не отталкивай меня на этот раз, хорошо? И Уэнсдей кивнула. Она стала слишком мягкой. Ей было тошно от себя самой. Но она не могла представить, как бы почувствовала себя, если бы перешагнула через порог.

~~~

Они выключили свет. Так ей было легче вести эмоциональные разговоры — они так уже делали, когда Ксавьер предложил жить вместе. Уэнсдей сидела на краю кровати, Ксавьер — на коврике для йоги (который, к слову, никогда не использовался по прямому предназначению). — Я не создана для отношений, — зачем-то сказала Уэнсдей. Она не видела его, но знала, что Ксавьер усмехается. — Странная ремарка с учетом того, что мы пять лет вместе, Аддамс. — Ты можешь передумать через год, два, десять. А брак — это социальный конструкт, который просто усложнит жизнь. — Ты говоришь обо мне, но не о себе. Значит в своих чувствах ты-то не сомневаешься. Чувствах. Уэнсдей промолчала — Ты все еще не поняла? Ксавьер вздохнул. — Я полюбил тебя тогда, когда увидел впервые. Двенадцать лет назад. Я был мальчишкой, и думал, что это просто ребячество. И вот, — он скорее всего развел руками. Уэнсдей так хорошо знала его жесты. — Увидеть тебя было лучшим подарком в тот год. Я…черт, просто потерял голову. И до сих пор не нашел. Потому что эти детские надуманные чувства решили трансформироваться в нечто, которое может стать просто всем. Он тяжело вздохнул и продолжил. — Помнишь бал? Мы это обсуждали, но я не сказал тебе кое-что. Я просил Бьянку заставить меня разлюбить тебя. Она отказалась, но я не думаю, что в этой жизни я когда-либо вообще смогу перестать тебя любить. Она не знала про эту просьбу Бьянке. Даже не предполагала. Дыхание перехватило, и сердце в груди так закололо, будто его кто-то взял в железные тиски. — Я просто хотел бы… — он продолжил. — Я хотел бы провести с тобой всю свою жизнь, если бы ты мне позволила. Я бы…хорошо, если ты не захочешь замуж, не нужно. Просто не отталкивай меня больше. Я уже не такой сильный, как был в шестнадцать. Она знала, знала, как тяжело ему дались те недели. Он любил ее, и то, как она поступала, навсегда останется на ее совести. Уэнсдей молчала. Но Ксавьер и не ждал от нее потока откровенностей. — Я бы никогда не хотел заставлять тебя делать то, что ты не хочешь. Я просто подумал, что пять лет — это хорошая дата для того, чтобы…чтобы сделать все…серьезнее. — Мы живем вместе. Куда серьезнее? — Пожалуйста, не уходи. Ксавьер редко просил что-то. Он так сильно любил ее. — Покажи кольцо, и я подумаю, — наконец ответила она. Ксавьер улыбался. Он зажег торшер, и в тусклом свете Уэнсдей увидела, как он достал маленькую черную коробочку из кармана джинс. Он нежно взял ее руку, и выражение его лица еще смягчилось. На подложке из бархата располагалось изящное кольцо черного цвета с таким же глубоко черным ограненным камнем. — Черное золото и черный бриллиант. Потребовалась вечность, чтобы найти его. — Окисленное золото и пике. Ксавьер закатил глаза, но на губах была тень улыбки. — Так тебе не нравится? Я могу найти что-то другое, если хочешь. Уэнсдей покачала головой и протянула руку. Ксавьер нежно надел кольцо на безымянный палец, и оно село как влитое. — Как с размером угадал? — У меня хороший глазомер. Так что? Да, нет, возможно? Уэнсдей вздохнула. Вновь посмотрела на кольцо, которое так идеально подходило ей, и перевела взгляд на Ксавьера и его зеленые глаза, полные надежды. — Я не хочу свадьбу. И предпочитаю, чтобы моя семья узнала постфактум. И мир замер, когда губы Ксавьера коснулись целомудренным поцелуем костяшек ее пальцев, и двигались все выше и выше. Он оттянул горлышко ее водолазки, чтобы дотронуться губами шеи. Столько времени прошло, а она замирала, как в первый раз. Сейчас Ей нравится, когда им некуда торопиться. Ей нравятся дни, когда после завтрака они направляются в постель. Ксавьер снимает с Уэнсдей его просторную футболку и стягивает леггинсы. Она знает, что он особенно сильно любит утренний секс. Ксавьер целует местечко около пупка — черт бы побрал эту эрогенную точку. Уэнсдей выгибается, а он знает, как действует на нее, и покусывает — нежно, дразняще. Еще он особенно сильно любит хорошо помучить ее. Она сжимает бедра, когда Ксавьер касается языком ее ключиц. Он хочет ее заставить умолять. Не дождется. Одной рукой он удерживает ее руки над головой, пока она под ним, на их огромной кровати. И он целует ее так глубоко, их языки сталкиваются. — Коснись меня, — шепчет Уэнсдей. Ксавьер улыбается, и отпускает ее запястья. Она уже настолько влажная, что чувствует липкость на внутренней стороне бедер. Он касается ее, и она вздрагивает. Он знает, что ей нравятся легкие, практически невесомые касания. Она сдерживает стон и выгибается. Снова. — Ты собираешься до вечера мучить меня, — она старается посмотреть на него серьезно, но он нависает над ней. Его волосы, выбившиеся из хвостика, щекочут ей лицо, а ямочки на щеках просят поцелуев. Когда она тянется к нему сама, он воспринимает это как победу. Он касается влажными пальцами ее груди, и сжимает ее. — Люблю тебя, — шепчет он, прежде, чем войти в нее. Она так сильно возбуждена, что кончает через несколько толчков, притянув его к себе так близко, чтобы ее грудь касалась его. — Быстро ты, — шепчет он. — Заткнись. Она такая чувствительная после оргазма, и все ощущается еще ярче, каждый дюйм ее кожи наэлектризован. Уэнсдей вздрагивает от каждого движения, и как только ее чувствительность чуть-чуть проходит, Ксавьер подхватывает ее под ягодицы и переворачивается так, что она оказывается сверху. Кожи становится слишком мало, и Уэнсдей наклоняется, чтобы лечь на него. Он направляет ее, и контролирует ритм. Одна его ладонь на ягодицах, а вторая лежит на пояснице. Он близко, и его движения становятся хаотичными. Он прижимает ее к себе так крепко, что ноги начинают ныть от растяжки. Но Уэнсдей нравится, как он нуждается в ее близости. Ей нравится, как его руки обхватывают ее, чтобы вновь перевернуться. Он делает несколько глубоких толчков и кончает с ее именем на губах. — Ты меня задушишь, — хрипит она, и он скатывается с нее. Он обнимает ее, а она чувствует, как его семя вытекает из нее. Не то, чтобы ей это не нравилось (это она предложила, в конце концов, перейти на таблетки), но перспектива идти в душ ее не прельщала. Она чувствовала себя медузой, выкинутой на берег, не способной передвигаться. Ксавьер лениво целует ее в плечо. Звонит его будильник. Опять. — Я когда-нибудь выброшу этот телефон в окно. Ксавьер пожимает плечами. — Пробуй. И надеюсь, ты не забыла, что нам через два часа нужно быть в мэрии. Уэнсдей забыла. Вернее не про заключение брака (то черное кольцо она вообще не снимала, отчего на золоте даже появились пара царапин), а про то, какой сегодня день. — Такое забудешь, — бурчит она себе под нос и идет в ванную. Она заплетает косы и закрепляет их венком вокруг головы. Она надевает прекрасное черное платье, с сетчатой спиной и пышной юбкой. Оно очень напоминает платье, безнадежно испорченное бутафорской кровью в Неверморе. Когда Ксавьер выходит из душа, и видит ее, он замирает. И улыбается. Она красит губы и замечает это краем глаза.