Maybe I'm too busy being yours

Сейчас Если бы их отношения можно было охарактеризовать одним словом, Уэнсдей бы выбрала «неизбежность». Это случилось бы раньше или позже, потому что Ксавьер был обречен с того самого момента, когда она показалась в Неверморе. — Больше не было бы других девушек, — однажды признался Ксавьер. — Если бы мы не были вместе, я бы все равно любил только тебя. До конца своих дней. В нем было так много любви. До него Уэнсдей думала, что чувства делают из людей медуз, а потом, когда чувства проходят, останется лишь набор соли и белка. До него Уэнсдей думала, что любовь — это просто игра определенных гормонов. Но в нем было так много любви к ней. Может быть, поэтому она его и полюбила? Уэнсдей никогда не искала причины, знала только, что с каждым днем любит его только сильнее. Она никогда не признается в этом. Среда принадлежит Уэнсдей. По понедельникам и четвергам Ксавьер все еще работает над фреской в музее современного искусства, а по вторникам и пятницам расписывает стену мексиканского ресторана. Владелец сказал «делай что хочешь с этой четырехметровой стеной», а Ксавьера всегда привлекали такие предложения. Ксавьер не работает по средам. Он говорит, что они с Уэнсдей имеют полное право выбирать себе выходные, когда хотят. Уэнсдей часто не соглашается. Например сегодня. Потому что ночью ее редактор прислал правки по первым главам третьей книги, и Уэнсдей собиралась заняться своей любимой работой — обвинять (многострадального, по словам Ксавьера) Макса в лютой некомпетентности. Ксавьер просто соглашается и ставит мольберт напротив ее стола. Уэнсдей не спорит. Потому что привыкла за столько лет. Среда принадлежит Уэнсдей, и Ксавьер рисует ее весь день. С перерывами на китайскую лапшу и пару чизкейков. — Когда-нибудь тебе надоест, — сообщает ему Уэнсдей. — Возможно. Лет через семьдесят. Тогда найду себе другое хобби. Буду сочинять тебе стихи, наверное, — он улыбается. Он такой красивый, в лучах предзакатного солнца. Уэнсдей хочет ему ответить, но звонит ее телефон. — Ни одного воспоминания я не уберу. Они составляют Вайпер как личность. Шефу? Говори шефу. Когда Уэнсдей бросает телефон на кровать, Ксавьер замечает: — Завтра отправлю к Максу курьера с чаем с мятой и шоколадом. Думаю, ему придется уйти на пенсию раньше после работы с тобой. Раньше лет так на двадцать — двадцать пять. Уэнсдей гневно смотрит в сторону телефона. — Я итак согласилась на кучу правок. — На двенадцать. Из восьмидесяти шести. — Это много. Ксавьер не спорит. В конце концов, он, наверное, привык, что Макс с Уэнсдей всегда находят компромисс, пусть первому это и стоит запаса нервных клеток. — Иногда мне кажется, что третирование твоего редактора заменило тебе увлечение таксидермией, — себе под нос произносит Ксавьер. — Может быть он любит пытки, откуда ты знаешь? Телефон вновь звонит, и Уэнсдей с раздражением вскакивает со стула. — Еще одно слово про воспоминания…что? На том конце трубки она слышит: — Я не об этом. Поговорим завтра. Я хочу сказать, что наш офис в Великобритании будет тебя издавать. Ну и еще. Права выкупила Германия. Ты понимаешь, что это значит? Ты в Европе, Уэнсдей. Так что убавь свой яд. Ксавьер понимает по ее выражению лица, что разговор явно не о правках. — Что там? — произносит он одними губами. — Подожди, — отвечает она Ксавьеру. — Отложим разговор до завтра, — говорит Максу. — Не знаю, как ты, а я точно отпраздную это сегодня, — сообщает Макс и вешает трубку. Уэнсдей выдыхает. Она знает, что улыбается. — Меня издадут в Англии и Германии. Ксавьер тут же отбрасывает кисти. Он так резко подскакивает к ней и заключает ее в самые нежные объятия, в которых Уэнсдей могла бы провести всю жизнь. — Я тебя поздравляю, — шепчет он ей в макушку. — Спасибо, — тихо отвечает она. За то, что всегда был рядом. Все время. За то, что верил в меня, когда никто не верил. Она не говорит ему этого. Он и так знает. Чуть больше пяти лет назад. Уэнсдей проснулась от легкого стука в дверь. Она всегда очень чутко спала. Она бросила взгляд на часы. Четверть третьего ночи. Кому приспичило ломиться к ним в такое время, она не имела ни малейшего понятия. Если это кто-то из дружков Инид, то той не сдобровать. Уэнсдей быстро накинула на плечи толстовку, а на ноги первые попавшиеся ботинки, и направилась к двери. Если это будет Аякс, она убьет его. Не Аякс определенно. Ксавьер выглядел испуганным. Хотя нет, он был в ужасе. Она никогда не видела такого состояния. — Что ты здесь делаешь? — спросила Уэнсдей. Голос был хриплым после сна. — Прости, прости… — он говорил торопливо, в несвойственной ему манере. — Мне просто…я хотел…убедиться, что ты в порядке.

***

Пять с половиной лет назад За этот семестр она привыкла к нему. Даже, наверное (конечно, с большим количеством допущений), могла бы (чисто теоретически и только у себя в голове) назвать его своим другом. Она написала ему первая. В основном из-за чувства долга (или вины, что она, конечно же, отрицает). И он отвечал. В весеннем семестре…они просто начали больше проводить времени друг с другом. Инид частенько требовала приватности в своей комнате (Уэнсдей опускала пару колкостей в адрес Аякса, но все равно уходила). Уэнсдей даже перенесла свою машинку в мастерскую Ксавьера. По вечерам они молчали под легкий шелест щетины по холсту и звуки клавиш. Иногда разговаривали. Обо всем. Он давал ей столько свободы и личного пространства, сколько ей требовалось. Когда она не хотела ничьего общества, он не давил. Конечно, Уэнсдей не забыла те слова, которые он сказал за решеткой. Но горечь от них притупилась, и вместо нее пришло…спокойствие. Он никогда не задавал ей вопросов, как Тайлер, но был рядом. И это подкупило. Уэнсдей не думала о романтических отношениях с ним, хотя Инид пару раз намекала и один раз сказала: «Если ты не заметила, ты слепая. Конечно, ему от тебя уже ничего не нужно. Потому что он уже перешел эту стадию». Уэнсдей ничего не поняла, но в голове это засело. Они редко затрагивали общее прошлое. Единственное, Уэнсдей узнала, что сны с Хайдом канули в забытье. «Теперь пришли другие сны. Не знаю, что хуже», — сказал Ксавьер однажды. А потом смутился и судорожно поменял тему. Уэнсдей ненавидела, когда люди говорили то, что не собирались сказать, а затем делали вид, что их собеседник просто ничего не слышал. Она видела, что он рисует ее. Он пытался скрывать, конечно же. Один раз у него был неудачный день для творчества, и в корзину летели десятки листов с рисунками. Ксавьер в тот день был неразговорчив, и ушел не попрощавшись. Тогда что-то кольнуло в груди у Уэнсдей, но она не придала этому никакое значение. Как только Ксавьер скрылся за дверью, Уэнсдей вынула лист из пишущей машинки, и покосилась на полную корзину. Вещь постучал по столу мизинцем. — Ни слова. Вещь скрестил пальцы в ответ. Уэнсдей так уже делала однажды, и воспоминания болезненным комом встали в горле. Тогда она искала ДНК. Она вынула из мусорки первый попавшийся лист, и аккуратно расправила на коленях. На листе Уэнсдей видела себя… С Вороньего бала. Простой карандашный рисунок, но Уэнсдей смотрела, как завороженная. Она распрямила еще несколько листов. На всех был Вороний бал. А на одном — она с прорисованными каплями бутафорской крови, стекающих с лица. На листе она почти улыбалась. Рисунки были потрясающими. Без единого изъяна. Почему он их скомкал? Последний рисунок, с бутафорской кровью, она сложила вчетверо и сунула в карман. Вещь с интересом качнул указательным пальцем. — Не узнает. Только попробуй сказать ему, и проведешь неделю в моем столе.

***

Чуть больше пяти лет назад Ксавьер стоял перед ней, в растянутой футболке и спортивных штанах, взъерошенный. С ощущением полнейшего ужаса в глазах. Его взгляд судорожно осматривал ее, с ног до головы. — Просто…видение во сне…и ты в крови, — он часто дышал. — Подробнее. Он огляделся по сторонам. Уэнсдей поняла, о чем он думал. Если его поймает заведующий общежитием, им несдобровать. — Инид спит. — Тогда… — он качнул головой влево, где находился переход к крылу с его комнатой. Он пытался показать невозмутимость, но выходило это, мягко говоря, плохо. Уэнсдей молча следовала за Ксавьером. Заведующий, поставленный на место мисс Торнхилл очень паршиво справлялся со своей работой. Когда за ними закрылась дверь, Уэнсдей повторила: — Подробнее. Ксавьер успел перевести дыхание. Краем глаза Уэнсдей осмотрела его комнату в тусклом свете. Одеяло было сброшено и валялось рядом с кроватью, словно Ксавьер бегом бежал из комнаты. Так и было, скорее всего. — Я видел тебя. У тебя везде была кровь — огромная рана на голове. Ты лежала в каком-то склепе. Он остановился на мгновение. Уэнсдей замерла. Если ее и научил чему-то прошлый семестр, так это тому, что любым видениям стоит прислушиваться. — У тебя был кинжал в животе, и кровь, так много крови. Ты умирала. И тогда до Уэнсдей дошло. И ради этого она вставала посреди ночи? — Ясно, — кивнула она. Ксавьер явно старался держаться спокойнее, чем он был на самом деле. — И все? Кажется, рисунки монстра занимали тебя гораздо больше чем собственная смерть, — выплевывает он. Уэнсдей не могла не почувствовать отголоски яда в его словах. Ауч. Не то, чтобы ее это волновало, но прошло уже полгода, и Уэнсдей видела, что Хайд не прошел бесследно для Ксавьера. — Ты просто уйдешь? Да. — И ничего не скажешь? Уэнсдей внимательно посмотрела на Ксавьера. Всегда спокойный и ненастойчивый после того случая, сейчас в его взгляде снова показались те нотки безумной одержимости, которая так ее отталкивала и притягивала полгода назад. И вдруг он смягчился. Ни с того ни с сего. Рукой прошелся по волосам и сказал: — Уэнсдей, пожалуйста. Я просто…беспокоюсь. Я просто. Я уже видел смерти и все они сбывались. — Я не умерла. — Потому что видение оборвалось. — Ты не понял. Я не умерла. Ксавьер замотал головой. Какой же он… — Где был нож? — В живо… — Покажи место. Ксавьер опустил глаза вниз и указал в район собственного солнечного сплетения. Уэнсдей неотрывно смотрела. Она не обязана была ему ничего объяснять. Но и уйти тоже не могла. Он же не поверит просто так — она знает, потому что сама бы не поверила. И тогда она поймала его взгляд и подняла футболку вверх. Гуди излечила раны, и раны на руке и голове даже не оставили следа. Но рана на животе осталась шрамом, как напоминание о той ночи, когда Уэнсдей Аддамс обвели вокруг пальца. Она видела, как округляются глаза Ксавьера. Он смотрел на шрам, такой большой и выступающий. Она не заметила, как он сделал шаг навстречу. Только почувствовала, как его теплые пальцы провели по шраму. Уэнсдей резко отдернула футболку и отшатнулась. — Твое видение показало прошлое. Такое случается. Ксавьер все еще молчал и выглядел ошарашенным, протягивая руку к тому месту, где она была секунду назад. Она поспешила к двери, на автомате пронеслась до своей комнаты. Она долго стояла в тусклом свете ванной перед зеркалом. Щеки горели, а сердце до сих пор стучало как сумасшедшее. Уэнсдей не могла заснуть до утра.

***

Сейчас Ксавьер размыкает объятия, и Уэнсдей чувствует себя взъерошенной. Она закрывает ноутбук и обходит мольберт, чтобы посмотреть, что он нарисовал. На холсте ее нарисованная копия, вскидывает голову и улыбается уголком губ. Ксавьер поймал мельчайшее выражение, когда Уэнсдей смогла убедить Макса в необходимости пары смертей. Ксавьер подходит к ней со спины и кладет голову ей на макушку. От него пахнет чем-то сладким. Уэнсдей поворачивается и поднимается на носочки, чтобы поцеловать его. Она до сих пор не перестает удивляться, как он чувствует ее мельчайшие эмоции. — Почему ты не рисуешь мой первый Вороний бал? Ксавьер вздыхает. Тот Вороний бал — это чуть ли не единственная тема, которую он пытается игнорировать. — Ты была так красива. И казалось, что наслаждаешься тем, что вокруг тебя происходило. Ты была с ним. Он продолжает. — Я рисую. Но на тех рисунках ты никогда не смотришь на меня. Я знаю, что что бы я ни нарисовал с Вороньего бала, тогда ты смотрела на него. Ты была так красива. Если бы ты посмотрела тогда на меня, то, наверное, все бы поняла. Уэнсдей кивает. Когда Ксавьер идет на кухню, чтобы открыть бутылку вина в честь проданных в Европу прав, Уэнсдей отпирает небольшую шкатулку. Там лежит какая-то мелочь и рисунок, сложенный в четыре раза. Она в последний раз смотрит на собственную полуулыбку с Вороньего бала. Открывает окно. Комкает листок и со всей силы бросает с восьмого этажа. У них в квартире уже есть десятки картин, на которых она улыбается Ксавьеру.

***

Чуть больше пяти лет назад Все изменилось. Или вернулось назад, когда Уэнсдей с Ксавьером были просто Уэнсдей и Ксавьером. Она его избегала. Точнее так: ей практически удалось это сделать целый день после бессонной ночи. Она не появлялась в сарае, потому что там была высокая вероятность наткнуться на Ксавьера. К вечеру Инид недовольно расхаживала по комнате. Уэнсдей сообщила, что не собирается уходить сегодня вечером, и теперь Инид пришлось придумывать другие способы проведения времени с Аяксом кроме обжиманий на кровати. — Не думала, что вы, ребята, поругаетесь. Вы были близки. Рука Уэнсдей замерла над листом. Они не были близки. Совсем. — Просто я думала, что ты в принципе не терпишь людей рядом. Да, она не терпит. –…но оказалось, что тебе просто нужен был один конкретный Ксавьер. Уэнсдей откинула ручку, та скатилась на пол. Она резко повернулась и посмотрела на Инид. Та была слишком занята перебиранием своих вещей, чтобы заметить это. Жаль. — Никто не был мне нужен. — Поэтому ты готова встать в три часа ночи ради него? Уэнсдей вскинула брови. — Что? Я чутко сплю. Я слышала ваш разговор за дверью. — Подслушивать низко даже для тебя. — Подслушивание чужих разговоров — это моя вторая профессия, забыла? Уэнсдей вздохнула. — Я встала потому что он разбудил меня. — Между вами что-то произошло? — Что? Уэнсдей могла до сих пор чувствовать прикосновение его пальцев к шраму. Вот что произошло. — Ну, ссора, разногласия. Он коснулся меня, и я испугалась, ей хотелось сказать. Он так переживал из-за моей смерти, как переживают из-за смерти близких. Я боюсь, что подпущу кого-то так близко, — тоже не сказала она. — Ничего не произошло. Просто… Уэнсдей оборвала фразу, в комнату постучался Аякс, и Инид бросила: — Мы не закончили разговор. И вылетела из комнаты навстречу комку из подростковых гормонов — Закончили, — пробурчала Уэнсдей себе под нос.

***

Когда вечером раздался стук в дверь, Уэнсдей не желала прерывать адажио. Вещь яростно сигнализировал, но без толку. — Делай свою работу лучше, — прошипела Уэнсдей. Нотная строка подходила к концу, а Вещь явно был занят другими вещами. Строка закончилась. Уэнсдей резко оторвала смычок от струн, отчего те задрожали в непонимании. — Ладно. Она резко распахнула дверь. И ни на каплю не удивилась, когда увидела Ксавьера. Он держал в руках сложенную пишущую машинку и не решался зайти внутрь. Уэнсдей вдруг ощутила спокойствие, впервые за день. Но она боролась с желанием захлопнуть дверь у него перед носом. Вещь погрозил пальцем. Засранец. Он еще указывать ей собрался. В конце-концов она выдохнула и шагнула в сторону, пропуская его вперед. — Привет, — аккуратно произнес он. — Ты пропустила свой писательский час, и я принес тебе твою пишущую машинку. Она кивнула. — На этом все? Ксавьер замер. Его взгляд изучал Уэнсдей. — Ты ушла вчера. Я сделал что-то не так? Уэнсдей не ответила. Она смотрела на машинку в его руках, и вдруг ей стало так больно. Она вдруг вспомнила те вечера, которые они проводили вместе. Как Ксавьер ставил мольберт так, чтобы ему было видно Уэнсдей. И его улыбку, когда он рассказывал про свои любимые фильмы Тарантино. Она вспомнила его раздражающие песни, которые она, в конце концов, полюбила. Она не хотела это терять. Это было глупо. — Нет. Просто устала. Конечно, он почувствовал, что это ложь. — Что случилось тогда? — он кивнул и опустил взгляд на ее живот. Уэнсдей выдохнула. Она развернулась к виолончели, которая была прислонена к стулу, подняла ее и положила в чехол. Ксавьер ждал. — Крэкстоун. — Той ночью? — Торнхилл ударила меня, и я потеряла сознание. Очнулась в склепе, где она подняла его. Я была слаба и растеряна. Он всадил мне нож в живот. Я чувствовала, что умираю. — Но ты не умерла. Уэнсдей помотала головой. — Гуди…моя очень дальняя родственница, она была могущественной ведьмой и осталась ей даже после своей смерти. Она спасла меня. Она больше не приходит ко мне в видениях. Я не чувствую ее. Но она спасла меня, и, наверное, израсходовала всю магию, которая у нее оставалась. Уэнсдей не любила вспоминать это. Она не говорила даже Инид про нож в животе. Та бы с ума сошла. Наконец Уэнсдей повернулась к Ксавьеру. Тот выглядел ошарашенным, и напуганным, будто она не полгода назад истекала кровью, а сейчас. Он зарылся руками в свои волосы и прошептал. — Ты умирала, и никого рядом не было… Господи… Господи. — Я выжила. — А если бы… Боже мой. Нет… Он же видел это. В своем видении, и Уэнсдей понимала, что такие видения — самые яркие. — Почему тебя так волнует то, что уже давно прошло? Это иррационально, беспокоиться о том, что никогда не случится. Ксавьер замотал головой. — Я так злился. Я так злился, а ты могла умереть. Ты просто. Могла. Я бы… Не увидел, не говорил бы с тобой. Ты могла умереть, а я продолжал бы тебя ненавидеть, пока не знал… — он снова вскинул руки. Уэнсдей молчала, а внутри ее рвало на кусочки. Он жалкий, и эмоциональный, и искренний. Он так много чувствовал…к ней. Инид говорила так много раз: «он к тебе неравнодушен». Уэнсдей ненавидела эту фразу, потому что она банальна и не значит совершенно ничего. Не значила. Пока Уэнсдей не увидела, как его ломает только из-за одной мысли, что в прошлом она могла погибнуть. — Я исцелилась. — А потом ты закрыла меня от стрелы. — Которую ты и выпустил. Ксавьер горько усмехнулся, но ничего не ответил. Уэнсдей боялась, что он перейдет в ту плоскость, в которую ей самой не хотелось вступать. Если он спросит, почему она закрыла его, она не ответит. Это было инстинктивно, и она даже себе не хотела объяснять, почему. Он не спросил, а вместо этого сказал: — Так почему ты убежала? Неприятные воспоминания? — Воспоминания — это просто воспоминания, не преувеличивай. — Потому что…твой шрам? Да. — Нет. Ты можешь меня касаться, у меня нет с этим проблем. Лгунья. Что она только что сказала? Зачем она это сказала? Ксавьер тоже выглядел ошарашенным. — И отнеси назад машинку, я уже привыкла к тому температурному режиму, который у тебя в сарае. Он позволяет мне сосредоточиться. Ксавьер так растерялся, что не мог ничего произнести. Он помялся, сказал «спокойной ночи, Уэнсдей» и ушел.

***

Уэнсдей ужасно спала вторую ночь. «Ты можешь меня касаться, у меня нет с этим проблем». Лгунья, лгунья, лгунья, лгунья. У нее есть проблемы. Она ненавидела прикосновения. Ладно, она могла терпеть обнимашки Инид. Немного. Она даже позволила себя обнять матери, когда та услышала историю про спасение Невермора. Но у нее есть проблемы. Потому что она все еще помнила тот поцелуй Тайлера, то, как он касался ее — и ее передергивало в отвращении к себе, сколько бы раз она не пыталась засунуть эти воспоминания так глубоко, как только могла. Она могла думать только о том, что сказала Ксавьеру. Уэнсдей продолжила приходить в сарай по вечерам. Ради писательского часа, конечно, и только ради него. Ксавьер был на удивление молчаливым. Все вроде как вернулось на круги своя. Словно и не было той случайной откровенности, которая теперь не давала Уэнсдей жить спокойно. А через несколько дней Уэнсдей заметила изменения: он начал ее касаться. Сначала случайно — то слегка заденет мизинцем ее руку на истории, то потрогает за плечо в столовой, чтобы обратить ее внимание на новое блюдо. Но Уэнсдей была не против. Никто этого не замечал, потому что люди вокруг постоянно выражали свою тактильности всевозможными способами. Потому что для всех остальных это было так просто. Уэнсдей была не против, но вскоре ее начало это раздражать. Смахивание ресничек с щеки, его руки на пояснице, пока она спускалась с лестницы — это все было тем, что ее начало бесить. Потому что ей перестало быть достаточно этого. Ей хотелось большего. А еще ей перестало быть достаточно одних лишь разговоров на отвлеченные темы. Они стали общаться чаще, и даже их встречи вышли за пределы сарая, и они были в Джерико пару раз. Но ей было мало. А еще ей было мало того писательского часа, и она начала все больше и больше задерживаться. И сама не заметила, как стала проводить три, а то и четыре часа. По большей части она писала. Ксавьер наливал ей чай, и они разговаривали. Он рассказывал ей об отце. Она — о своей странной семье, и он улыбался, когда слушал рассказы про ее детские игрушки. Ей начала нравиться его улыбка. И в один субботний вечер, когда до конца весенне-летнего семестра оставалось две недели с хвостиком, а Ксавьер сидел над итоговым проектом для ботаники (та орхидея у него на холсте была просто прекрасна), он спросил: — Почему ты здесь? — Что за вопрос? — Ты проводишь все вечера здесь, со мной. В том семестре я и не надеялся. — В том семестре были убийства Хайдом. Это было гораздо занимательнее. — Оу, ну спасибо. Она пыталась вернуться к писательству, но руки не слушались. А когда она подняла глаза, то увидела Ксавьера. Он был близко. Не просто близко. Их разделяли сантиметры. Слишком много. Полгода назад Уэнсдей Фрайдей Аддамс пообещала себе, что больше не будет никого целовать. Лгунья. Уэнсдей резко вскочила, позади нее упал стул. Плевать. Его губы были теплыми и сладкими — он же добавлял в чай гору сахара. Их поцелуй длился от силы пару секунд, после чего она отскочила. Что она натворила? Ксавьер коснулся пальцем уголка своих губ. Ему неприятно? Может быть он просто проводил с ней время из чувства благодарности, а на самом деле он ничего не… — Уэнсдей… Уэнсдей дышала так часто. Она была слишком напряжена, чтобы почувствовать что-то приятное. Она хотела бежать. Но Ксавьер взял ее за руку. — Я так давно мечтал об этом, — прошептал он, прежде, чем притянуть ее к себе. Раньше Уэнсдей не понимала, почему Инид так превозносила поцелуи. Оказалось, Уэнсдей ни черта не знала о поцелуях. Ксавьер снова нежно поцеловал ее губы. Его рука спустилась на ее талию и прижала ближе. Уэнсдей чувствовала себя так, будто наконец-то нашла покой. — Разомкни губы, пожалуйста, — прошептал Ксавьер в поцелуй. И… вау. Она почувствовала., как его язык коснулся ее. Ксавьер застонал, и вжался в нее еще сильнее. Его руки так крепко прижимали ее, и Уэнсдей поняла, что была самой большой дурочкой, так как не сделала это раньше.

***

Уэнсдей была в вихре и не понимала, как оттуда ей выбраться. Она собирала себя в кучу ровно до того момента, пока они с Ксавьером не оказывались наедине. Их поцелуи становились все раскованнее, и Уэнсдей никогда бы не подумала, что ее тело способно так реагировать. Она плавилась в его руках. Они готовились к экзаменам, но в конце вечера его руки непременно оказывались у нее на талии, а его губы — на ее шее, ключицах, плечах. До окончания весенне-летнего семестра оставалось два дня, и Уэнсдей сходила с ума от поцелуев. Его руки лежали на ее талии, но он был слишком … джентльменом. У Уэнсдей может быть и не было опыта, но она видела своих родителей, и Инид с Аяксом. И ей хотелось большего. Но чего именно, сказать она не могла. — Не могу перестать думать о тебе, — произнес он между поцелуями. — Ты перестала сниться мне, потому что ты со мной наяву. Он всегда выкладывал свои чувства перед ней, словно она никогда их не топтала у него на глазах. — Не могу перестать тебя касаться, — он оттягивал ей свитер, чтобы добраться до ключиц, и прошептал он ей ту фразу которая останется с ней на долгие годы. — Я думала, что ты хотел быть моим другом, — зачем-то сказала Уэнсдей. — Ты понятия не имеешь, что я хотел все это долбанное время. И его рука, которая лежала на пояснице, коснулась обнаженной кожи. Свитер задрался, а Ксавьер не останавливался. Он припал своими губами к ее губам, а та рука продолжила свой путь под свитером. Уэнсдей громко всхлипнула — скорее от неожиданности, когда он несильно сжал ее левую грудь. Ксавьер застонал и притянул ее ближе. Пальцы нежно коснулись кружева лифчика, прямо над соском, и Уэнсдей даже не предполагала, что ее грудь, которая доставляла ей скорее больше неудобств, чем пользы, была такой чувствительной. — Сделай так еще, — сказала она тихо. Не просьба, приказ. Уэнсдей Аддамс никогда ничего не просила. И он сделал. И тогда она почувствовала животом выпуклость. Она прекрасно понимала, как это происходит у мужчин. Просто на протяжении двух недель это было чем-то абстрактным. Его желание. То, что он хочет от нее. Он, кажется, сразу же понял. Расправил ее свитер. — Прости. Прости, я думал, тебе понравилось. — Это так. — Мы будем двигаться так, как хочешь ты, договорились? Я ждал почти год, я могу подождать хоть десять лет. Ладно? Уэнсдей не собиралась ждать десять лет. Определенно. Но что она хотела здесь и сейчас — она не понимала. Ее предательское тело было так наэлектризовано, что животные инстинкты брали верх. Уэнсдей ненавидела, когда она теряла контроль. Поэтому она сделала то, что умела лучше всего. Она сбежала. Она чувствовала его боль, но ушла не оборачиваясь.

***

Она залетела в душевую, не обращая внимание на Инид. Тело горело как сумасшедшее. Когда она сняла штаны с трусами, последние были влажные насквозь. Стоя под душем, Уэнсдей привычными движениями выдавила жидкое мыло на руку и принялась намыливать свое предательское тело. В искаженном отражении металлического фрагмента двери, она увидела след от поцелуя Ксавьера чуть выше ключиц. Прикосновения ощущались по-другому, даже ее собственные были на грани боли и эйфории. Между бедер пульсировало, и рука Уэнсдей машинально скользнула вниз. Она чувствовала липкую влагу, а ее нижние губы были налиты. Прикосновение прохладных пальцев пробило разрядом тока — и Уэнсдей пришлось укусить вторую руку, чтобы сдержать стон. Ее ноги дрожали, когда ее неумелые пальцы продолжили касание. Она осела на пол душа, вода лилась ей на макушку. Разряды, разряды, разряды, чередующиеся с волнами удовольствия. Ее пульс подскочил, а движение руки были хаотичными. Вода капала сверху, но та влага между бедрами не смывалась. Уэнсдей вновь провела пальцем между половых губ, когда она почувствовала такой удар эйфории, удовольствия и блаженства, что вновь прикусила свою ладонь практически до крови. Все внутри пульсировало, сердцебиение разогналось вдвое. Через пару минут контроль над ее телом начал возвращаться. И Уэнсдей поняла, что влипла. Если поцелуи Ксавьера с ней смогли сделать вот это, что она не могла представить, что будет, когда они будут вместе. Пришлось распускать мокрые косы и мыть голову. И придумывать отговорки для Инид.

***

Сейчас Ксавьер знает ее тело лучшее ее самой. Раньше Уэнсдей думала, что ее тело — это тело почти-мертвеца, не способное чувствовать. Она быстро привыкла к удовольствию. Для ужина Ксавьер открывает бутылку марочного Мексиканского карбоне, который Гомес как-то по секрету вручил, так как Ксавьер настойчиво отказался от текилы. Он обещает сводить ее в ресторан на неделе, чтобы Уэнсдей посмотрела на роспись и дала свои советы. Уэнсдей пересылает ему файл с первой частью третьей книги. Она знает, что к завтрашнему вечеру он уже все прочитает. Они идут в душ вместе. Это было то, к чему Уэнсдей дольше всего привыкала. Потому что душ вместе было чем-то интимным, гораздо интимнее секса. Иногда они проверяют, у кого больше выдержки. Обычно сдается Ксавьер. В этот раз Уэнсдей только удается стянуть с себя трусики, когда он подходит к ней сзади. Он уже возбужден. Но он помогает ей распустить косы. Нежно проводит руками по волосам, и Уэнсдей жмурится. Она прижимается спиной к его животу, когда он обхватывает ее обнаженную грудь. До душа они не доходят. Она держится за край раковины, пока Ксавьер целует ее плечи и шею. Одна его рука спускается к ее половым губам. Уэнсдей закусывает губу, потому что ей хорошо. Боже, ей так хорошо. Вчера им было не до секса, поэтому сегодня она изнывает. Она уже такая влажная, и она готова, а Ксавьер продолжает ее мучить. Она поворачивает голову и пытается дотянуться до его губ. И тогда Ксавьер стонет, он подхватывает ее под бедра и делает несколько шагов к стене. Уэнсдей крепко обхватывает его ногами. Ее грудь такая чувствительная. Он не торопится и целует ее шею, и Уэнсдей требуются все сила мира, чтобы не растечься у него в объятиях, а сказать: — Не медли. Она помогает ему войти, и Ксавьер задает мучительно медленный темп. Уэнсдей пытается задать свой собственный, но в этой позе Ксавьер ее полностью контролирует. И она балансирует. Ее собственный оргазм готов обрушиться, но Ксавьер лишь улыбается. Знает, как действует на нее. Тогда Уэнсдей припадает к его шее. Она знает местечко около ушей, которое сводит его с ума. Ксавьер держится. И тогда Уэнсдей сдается. Она обнимает его руками. Между ними нет ни сантиметра пространство, они двигаются, дышут, как одно целое. Оргазм накатывает на Уэнсдей, как цунами — медленно, а потом обрушиваясь на нее разрушительной волной Она вздрагивает в его руках, а он сильнее обхватывает ее ягодицы. — Я чувствую, — шепчет он. И через мгновение он кончает, впиваясь поцелуем ей в рот. Когда через сто миллионов лет он ставит ее на ноги, она чуть не падает. А он смотрит на нее — растрепанную, больше напоминающую какую-то размазню, чем Уэнсдей Аддамс. Он целует ее еще раз и включает воду в ванной. Она смотрит на то, как он внимательно выбирает соль для ванн. Он не ошибается, когда выбирает с запахом орхидеи. Уэнсдей клонит в сон, когда они сидят в ванной, а она прижимается к его спине. Ксавьер поглаживает ее живот и шепчет: — Я так сильно тебя люблю. И Уэнсдей счастлива.