Инсомния

Закрыть глаза. Очистить голову. Попытаться уснуть. Стараясь очистить голову, все равно думаю об этом. Об очищении. Мысли не покидают, не дают заснуть. «Не думать, не думать, не думать» — это тоже мысли. Теперь думаю о том, а бывает ли вообще, что мыслей нет? Вроде бы, они есть всегда, даже когда кажется обратное. Фоновый шум в подсознании. Понимаю, что лицо напряжено — может, дело в этом? Расслабляю мышцы, чувствую, как разглаживается складка меж бровей — и сразу ощущаю… легкость? Странное что-то, будто бы прохладное. Под веками подрагивают глазные яблоки. Теперь думаю о работе лицевых мышц. Времени… сколько? Я лег когда? Час назад? Два? Может, сон все же приходил? Я засыпал? Бывает такой непонятный сон — кажется, что ты проворочался всю ночь, но потом все же явственно просыпаешься от какого-то внешнего воздействия. Бессонница во сне — это девятый с половиной круг ада. Открываю глаза. Смотрю в темноту потолка. Та смотрит на меня такими же красными от недосыпа глазами. Именно в такие мучительные моменты, между сном и бодрствованием, когда ты отчаянно хочешь спать, но уснуть не можешь — ты будто заглядываешь в самые пыльные углы своего разума. Вспоминаются все ошибки, вся перенесенная боль, вздуваются яркими свежими гнойниками проблемы насущные. Ты сам становишься целиком этим пульсирующим гнойником. Тебя сжирают сомнения. Сжигает зависть. Скручивает досада. Обнаженный до мяса комок из злости, саможалости, чувства вины и страха. Настоящий, истинный грязный ты. Некоторые говорят, что ночь — время нечистых сил и злых духов. Что ж, они совершенно правы. Нет более страшного монстра, чем твой собственный разум. Абсолют токсичных отношений. Положение ног резко кажется каким-то жутко неудобным; покалывает затекшая рука. Поворачиваюсь на бок. Смотрю на открытый шкаф, где на полках едиными мятыми комьями запихнута одежда. С одной из них хтоническим тревожным призраком свисает белая рубашка. Мозг загадывает шарады, показывает фокусы — а действительно ли это рубашка? Была ли у меня вообще такая? Я давно не разбирался в шкафу, конечно, да, но не помню у себя такой рубашки. Кто-то из знакомых забыл? Это все же не рубашка?.. Рычу. Закрываю глаза, почти отчаянно зажмуриваю. Переворачиваюсь на спину. Под веками яркими пятнами мелькают очертания чертовой рубашки. Я думаю о том, что эти мелькания совпадают с ритмом моего пульса. Так интересно — пока ты не задумываешься, как дышишь или как твое сердце качает кровь, ты этого особо не ощущаешь. Но стоит допустить эту мысль — особенно в таком, подвешенном на грани недостижимого сна состоянии, — как в какой-то момент ловишь приступ паники. Что, если я вдруг забуду, как дышать? В конце концов, всем телом управляет мозг. А он у меня явно любитель пошутить над хозяином. Начинает чесаться нога. А ведь только лег удобно. Чешу, чешу, но не могу добраться до эпицентра. Зуд расходится по коже в стороны от ногтей как заразный вирус. От голени — до бедер, до ягодиц. Движения руки все сильнее, амплитуда все больше. Всполохами кусает под пальцами боль. Страшное и почему-то желанное наваждение — дочесать до мяса. Но руки в итоге попросту устают и растекаются киселем по бокам от горящего тела. Удовлетворения нет. Может, подрочить? Как-то лень. Двигаться, вставать за салфетками. Фантазирую, катаю в голове теплые приятные мысли, пытаясь поймать шлейф томного возбуждения — того самого, не острого, от которого легко почему-то засыпается. Но не выходит. Нужная истома зарождается, искрит где-то внизу живота, но тут же тухнет, как бракованная шутиха. Скотство. Теперь думаю о шутихах. И шутах. О пилотах и пилотках. О быках и сигаретных бычках. Почему некоторые слова будто наделяют не тем значением?.. Мысли тянутся цепочками. Предыдущие разлетаются в стороны бильярдными шарами. Мозг точно кто-то невидимый размеренно месит шершавыми ладонями как комок фарша. Я вспоминаю про просаженные впустую деньги. Про расставание с женой. Про умершую мать. Про неверно выбранную профессию. Про оставшегося где-то в другом городе на попечении нелюбимых родственников любимого больного деда. Все, про что поутру думаю, что это давнее и неважное, чего уже не изменить и не исправить, а потому и думать об этом глупо — сейчас гнетет и гложет. И смотрит на меня с немым укором. Чудовище по форме мятой рубашки, с руками-цепочками и с красными от недосыпа — и выплаканных слез, — глазами. Цепочки тяжелеют. Становятся цепями. Оплетают тяжелую голову железными пальцами и тянут в вязкое серое болото серого вещества. Я ловлю себя на том, что не могу вспомнить, о чем думал только вот что. Почему сейчас думаю о химических процессах, которые происходят при жарке мяса? О волокнах этих, белках, коллагене… Что меня привело к этим размышлениям? К каким размышлениям? Белки, я думал о белках. Белки… они где есть вообще? Что за слово такое — белок? Белок. Белки. Бéлки. Белка. Если долго повторять какое-то слово, оно становится дурацким. Белка-белка-белка-бел-ка-бел-ка-бел… Кабел. Кабель. Я сложил в сарае кабеля?.. Поднимаюсь. Иду в сарай. По пути хочется в туалет, но я почему-то никак не могу до него дойти. Дорога рассыпается под ногами, разлетается бильярдными шарами, разбегается белками. Белки сплетены из кабелей. У них лица бывшей, больного деда и мертвой матери. Кабеля скручены из сухожилий и влажного-красного, капающего на землю кровью. Кровь вздувается гнойниками, те лопаются, разбрызгивая фонтаном бело-желтое. Белки жрут это, намазывают на себя, втирают под сухожилия-кабеля как разогревающую мазь, издают стрекочущие неприятные звуки и ругают, что я пожарил мясо неправильно. Я убегаю от них, залезаю на ящик возле сарая, на крышу, быстрее, а крыша все выше, черепица цепляется за ноги белыми рукавами. Не рукавами. Руками-цепями. Мое внутреннее смотрит на меня внешнее глазами-циферблатами. Тикает секундной стрелкой. Не женщина, не мужчина, не белка. Хватает, обнимает, целует-кусает-жрет — я внутри белой рубашки, и я вижу изнанку черного мира без сна и сновидений. Он пульсирует трупами, сотканными из кабелей и моих нервов. Их кожа — трухлявый пергамент, на котором записаны мои грехи. Рядом — прейскурант на каждый. Разглядеть валюту не получается. Шепот. Тиканье секундной стрелки. Мои недавние влажные фантазии, воплощенные с бело-черным. Тик

Так

Тик

Так Объемный сферический звук в ритме моего ускоряющегося пульса. Меня рвет, меня рвут. Я трескаюсь как сухая древесная кора; мои суставы крошатся и хрустят на чужих зубах как вареные куриные хрящики. Меня выжимают как белье после стирки. С меня капает желто-красное, гнойно-кровавое. Шепот. Быстрый-быстрый. «тонешьтонешьтонешьчтоништоничтоничтоничто»… Звенья цепей рвутся. Объятия разрываются. Меня штормит, меня швыряет, выворачивает кожей-корой вовнутрь. Я падаю. Я лечу вниз. Ужас прошивает тело снизу вверх тонкой острой леской. Меня дергает. Я открываю глаза. Смотрю на черное клубящееся что-то над моей головой. Туман. Медуза. Паук. Многоликая-многоформная бестелесная химера. Мое отравленное внутреннее. Оно молчит. Оно спускается ко мне с потолка. Медленно как будто. Ближе. Ближе. Ужас выдергивает позвоночник. С криком вскакиваю, выбегаю из комнаты, зажигаю свет — везде, больше. Хватаю в руки первое, что мозг счел допустимым оружием самообороны — чугунную статуэтку. Смотрю в темноту спальни. Жду. Думаю о том, что ритм сердца совпадает с ритмом трясучки в ногах и пульсацией двух слов в голове. Тонешь. Ничто. Тихо. Где-то на кухне тикают часы. Задерживаю дыхание, делаю выпад, протягиваю руку и щелкаю рубильник. В комнате пусто. Конечно. Выдыхаю. Иду делать чай. Курю. Не выключаю свет нигде, пока за окном не начинает светать. Ощущение, точно меня поимели. Проходит… сколько? Я встал когда? Час назад? Два? Может, сон так и не приходил? Я вообще засыпал?.. Бессонница — это десятый круг ада. Наверное, я все же наказан за свои ошибки? Надо позвонить деду. Съездить на могилу матери. Исправить и поправить все, что могу — пока еще могу. И вызнать про какое-нибудь возможное божество с каким-нибудь возможным именем «Инсомния». За окном поют птицы; прямо над моим окном, под крышей, верещат голодные птенцы. Бреду к постели. Ложусь. Плотно заворачиваюсь в кокон одеяла, следуя за детскими убеждениями. Стараясь очистить голову, все равно думаю об этом. Об очищении. Мысли не покидают, не дают заснуть. «Не думать, не думать, не думать» — это тоже мысли. Новый круг. Одиннадцатый?.. Закрыть глаза. Очистить голову. Попытаться уснуть.