Каркнул ворон: "Никогда"

Цепи давили. Седативные, которыми его беспрестанно пичкали, притупляли чувства, мешали думать, вводя в состояние овоща, но зверь жил в нем — и периодически пытался взять свое, бился в ярости, не в силах разорвать путы. Это было самой яркой эмоцией, что он испытывал. Чувством, на котором сосредоточилась вся его камерная жизнь. Он не знает, сколько прошло времени. Светло-серая комната — почти пустая, без единой трещинки на потолке — стала его персональной пыткой. Сплошной серый, серый, серый — серая кровать, серая одежда, серый умывальник — и ни единого яркого пятна, чтобы переключить мысли. Только собственная кожа… Когда его спускают с цепи, он сутками сидит на кровати, уставившись на свои ладони — со стороны могло бы показаться, что он думает, возможно, замышляет план побега или, наоборот, делает какие-то шаги к искуплению. Но нет. В этом сером аду невозможно ни о чем думать. Только существовать. Ненавижу, ненавижу, ненавижу, хочу свежей плоти, хочу разорвать их лица, хочу вырваться отсюда и распотрошить всех, кто засадил меня — даже твоего отца, особенно твоего отца… Он не знает, сколько находится в изоляторе, когда дозу препаратов наконец начинают снижать. Когда его прошибает осознанием: он и хайд — разные личности. Не единое целое… больше нет. Почему? Ответом его никто не удостаивает. Даже напротив: молчат, будто бы демонстративно, а скорее всего, понимает он погодя, попросту брезгливо и привычно. Ему суждено сдохнуть здесь: к чему ненужные любезности? У него нет ни календаря, ни связи с кем-либо — даже с Донованом — что, впрочем, может, и хорошо. Отцу не нужен такой сын, да и никто после содеянного не захотел бы даже взглянуть в его сторону. Уж точно не человек, который и растил-то его, вечно недовольный любыми увлечениями: от желания научиться играть на ударных до попытки зарабатывать себе на жизнь, чтобы скопить средства на то, чтобы уехать. Не сложилось. Оба или, точнее, оба с половиной раза. Мрачный, тихий Джерико был той еще пиявкой. А он — изгоем. Среди чужих и среди своих, которых никогда и не знал. Марионеткой. Инструментом, который сотрут в порошок, когда пропадет необходимость в нем. Чьи это мысли? Его? Или хайда? Осталось ли у них что-то общее, помимо тела, что они делят?.. В какой-то момент Тайлер осознает себя, ловит на том, что туман в голове рассеивается окончательно — и это настолько выбивает из колеи, что он поднимается и, бряцая цепями, принимается ходить по комнате, пытаясь успокоить проснувшийся, вырвавшийся из анабиоза разум. Даже звук металлического звона, внезапно прорывающийся сквозь вакуум в голове, кажется приятным. Он замирает, когда на него наваливается осознание того, что произошло. Полное осознание — не жалкие обрывки собственных утешительных объяснений. Гейтс — вкалывающая ему какой-то наркотик, пытающая его, контролирующая его — которую он податливо и охотно слушается, совершенно забыв о том, как она будила хайда. Хайд — его зловещая половина, пробуждающаяся по воле и без нее, убивающая, заставляющая его бояться этой силы, заставляя… упиваться ею. Желать большего. Желать взять свое и себя же показать. Черт возьми. Кем он стал?! Отец — человек, на которого он столько злился, наверняка потерян и разочарован в нем как никогда — и теперь у него наконец есть реальный повод. Они не ладили после смерти матери, но Тайлер не готов, не хочет потерять еще и его. Если уже не потерял… «Это его вина, — вспыхивает в голове, и он чувствует, как мышцы наливаются тяжестью, как сдавливает грудь, как руки сжимаются в кулаки. — Он отвернулся от тебя, он даже не навестил тебя здесь, а еще он скрывал от тебя произошедшее с матерью, с той, что дала нам жизнь»… — Хватит, — сцепив зубы, тихо отвечает он и пытается выровнять дыхание. Ему до смерти надоели эти игры подсознания, эти игры хайда с тем, что еще осталось от его человечности. «Он стрелял в тебя», — зло выплевывает монстр ему в ответ, и Тайлер чувствует вспышку злости, а следом — разочарование и стыд. — Он должен был меня остановить, — тихо бормочет он себе под нос, усаживаясь на кровать. — Он должен был сделать это раньше. Тогда бы он не тронул Уэнсдей. Нет, нет, нет… Он не хочет о ней думать и стыдливо отмахивается от собственных мыслей — но ему не на что отвлечься, и собственное разочарование, горькое, распарывающее грудину — заставляет его сползти с кровати на пол, прямо на колени, и он готов растечься по полу в собственной беспомощности, лишь бы почувствовать что-то еще, кроме раздирающей сердце боли. «Но тебе ведь нравилось…» Он вновь чувствует в себе просыпающегося хайда и пытается бороться с ним, заглушить — но тот ведь не спорит с ним, нет, это скорее отголоски эмоций, которые сам Тайлер интуитивно воспринимает как какой-то посыл. Которые испытывает сам… Черт побери. Он прикрывает глаза и делает глубокий вдох. Ему и правда нравилось чувствовать свое превосходство. Не физическое — успевшее принести эйфорию и начать надоедать, а интеллектуальное — что обманул, заставил открыться, ослепил и даже не вызвал никаких подозрений… Что она интересовалась им, была очарована им — и, закономерно — была обманута им же с легкостью шулера, которому и карты под стол сбрасывать не пришлось. Она могла бы быть умнее — зло думает он. Столько пафоса, столько напускной прозорливости и ее вечная отстраненность — и чего ради? Чтобы сдохнуть в сраном склепе? Тайлер злится на самого себя. Ничтожество. Ему ведь могло быть и все равно на нее — по-настоящему, с самого начала. Но нет, он решил помочь случайной знакомой, а потом еще и защитил ее от этого недоноска из школы. Тупое благородство, подстегнутое инстинктами хайда. И во что оно вылилось? В то, что он стал марионеткой, которая не имеет права на собственные чувства. Хайд очень хочет вырваться наружу — но Тайлер знает, чувствует, что не время, что стоит ему дать слабину сейчас — их опять накачают снотворным и продолжат держать взаперти. Он уговаривает себя, приводит аргументы и корчится от боли, сдерживая превращение — и, к его удивлению, хайд подчиняется. Спустя несколько дней ему выдают черную записную книжку и ручку — мол, можешь писать свои мысли, если готов к посещениям и работе с психологом. И он пишет. К своему удивлению, и не без доли горделивости и сомнений, но… одиночество все же начало надоедать. Даже несмотря на то, что он уже давно не был один. Если у него есть шанс как-то разнообразить свой досуг, он этим воспользуется. Внутреннее чутье подсказывает, что так будет правильно, что это к чему-то приведет — разве что мысли хайда стоит пока оставить при себе… Спустя несколько недель, он вырабатывает четкий распорядок. Утро — завтрак, водные процедуры, отжимания. В книжке он помечает, что ему нравится заниматься — и через пару дней его на какое-то время приковывают к углу комнаты и делают на стене перекладину. Он также не брезгует и книгами — среди предложенных ему встречается как откровенная графомания «Дьявол во мне, дьявол в тебе» о том, как совладать с внутренним зверем, периодически подкармаливая его; так и прошедшая проверку временем художественная литература. «Агата Кристи», «Преступление и наказание» — над ним явно издеваются, так ведь? Но Тайлер читает — и наслаждается каждой строчкой, вырабатывая новую рутину, заземляясь, живя тем, что у него есть сейчас. И все-таки злится. Несколько раз позволяя хайду вырваться на свободу. Но — что удивительно — не слиться с самим собой. В этом была суть их лекарств? Надзиратели, тем не менее, никак его за это не наказывают — даже напротив, кажется, они были готовы к подобному развитию событий, потому что в последний раз в его камеру забросили оленью тушу. Не человек, не оказал достойного сопротивления и даже не кричал — но хайд вдоволь насладился животным ужасом, исходящим, как оказалось, от вполне живого — просто усыпленного оленя. Тайлеру мерзко. Проснувшись через несколько дней, он видит над раковиной зеркало — и впервые за долгое время заглядывает в него… и не узнает себя. Волосы и щетина отросли, лицо осунулось, а в глазах потрескались капилляры — зато тело, кажется, благодаря его новому режиму, начало набирать прежнюю форму. Еще через пару дней у него появляются ножницы и бритва. Удивительно, но, кажется, никого не волнует, что он мог бы вскрыть себе вены. Впрочем, вряд ли бы это его убило — плоть хайда удивительно быстро регенерирует. Да и к черту. Он нервно обстригает отросшие патлы и бреется — пусть прихорашиваться ему не для кого, хоть какое-то обновление ощущается удивительно приятно. Как будто бы у него есть влияние на собственную жизнь. Ему позволяют написать письмо отцу — исчеркав добрый десяток листов, Тайлер, наконец, подбирает правильные слова для извинений и принятия. Короткие, сухие, возможно, недостаточные, чтобы что-то изменить… но не попытаться он не мог. Пусть часть его злится и хочет конфронтации. С трусом — который приходил сюда всего несколько раз. Обдумав, абстрагировавшись от язвительного голоса в голове, он решает, что если его мать была хайдом и переживала то же самое, это действительно не та тема, на которую отец был готов говорить. И он готов принять это, по крайней мере, попытаться — в любом случае, его хайд уже проявился и ничего не изменить. Кроме отца у него никого нет, и он хочет сделать шаг ему навстречу, попробовать еще раз, даже если тот откажется. Пытаться — вот и все, что ему остается. И все же Тайлер надеется, что когда-нибудь отец будет готов — когда-нибудь, через полгода, год или даже десять лет — и они смогут поговорить о матери. Вспомнить ее, а не игнорировать призрак прошлого; почтить и… отпустить. Это ощущается горьким, но правильным. Пожалуй, если пребывание в тишине и четырех стенах что и дало ему — так это странную собранность и чистоту мыслей. Насколько мысли такого существа как он вообще могут быть «чисты». О том, что его мать тоже была хайдом, и потому ее смерть могла сопровождаться чем-то ужасным, он старается не думать. Дни тянутся за днями, серая рутина перестает быть такой уж серой, и изолятор постепенно обрастает какими-то мелкими деталями, становясь именно его, Тайлера, вместилищем. Сборник Эдгара По на полке, расчерченный лист А4 — на котором он схематично изобразил свой силуэт и огромную тень хайда за спиной, кожаная записная книга на деревянном столе — небогато, но по-своему уютно, и явный индикатор того, что он наконец здесь обжился. Ему даже жаль, когда он наконец встречается с отцом и какой-то важной шишкой из новых представителей власти: не для того, чтобы пообщаться о его успехах, не для того, чтобы почувствовать родительское тепло или четко узнать, что с ним и что его ждет. Нет. Вместо этого они делают ему предложение, которое пугает его до усрачки — и от которого невозможно отказаться. Хайд довольно распускает когти. Он берет время подумать. Ему хотелось бы, чтобы отец обсудил с ним это прежде, чем ставить перед фактом. Ясно как день: они уже все решили за него. Где-то вдалеке каркает ворон.

***

Ксавье хочется содрать с себя кожу. Каждый раз, когда он взаимодействует с отцом, у него ощущение, будто он говорит со стеной — живым постаментом безразличия и разочарования в собственном сыне, который не успел вырасти, но уже посмел не добиться ожидаемых высот. Он проверяет телефон и напоминает себе, что до возвращения в «Невермор» осталось всего несколько дней. Слава богу. Наконец-то можно будет заниматься творчеством, не напрягаясь каждый раз от коротких, редких, но неизменно полных пренебрежения вздохов за спиной — а еще, конечно, в академии жизнь течет куда насыщенней, чем дома, где дни превратились в сплошную рутину. Каких-то особых развлечений, кроме как рисования, стрельбы из лука да попыток оживления собственных творений дома нет… разве что приставка, в которую он предусмотрительно играет лишь в отсутствие отца, да телефон — все каникулы он лениво перебрасывался сообщениями с Аяксом и Кентом, да пару раз писал Уэнсдей… Не то чтобы она жаждала общаться. Впрочем, он не настаивал. Это в какой-то мере даже удивляло его самого: так жаждать ее внимания в прошлом семестре, и с неожиданным пониманием относиться к ее личным границам сейчас. Неужели то, что она закрыла его от стрелы, поставило точку в этом вопросе? Или, может, то, что явно дала понять, что не верит ему даже близко, когда засадила в тюрьму? А может, он просто преисполнился чуткости к ее пожеланиям и не хочет ее утомлять? Ксавье прислушивается к собственным ощущениям и не находит ответа — знает лишь, что одержимости больше нет. Он чувствует небольшой прилив гордости. Быть может, он просто повзрослел. Следующее утро встречает его пустым домом и небрежной запиской от отца — еще бы, очередное выражение презрения к собственной плоти. Они живут даже не как кот с собакой — а как соседи, которые ненавидят друг друга и вынуждены делить одну территорию. Если бы не его гены, способные дарить жизнь картинам, Ксавье всерьез бы задумался, действительно ли это его отец. И он очень хочет съехать. Только — что? Тот не дает. Держит на цепи, как шавку, выкидывая в «Невермор», чтобы после вновь дернуть за поводок — по одному ему известным причинам. «Что ж, — думает Ксавье, спуская чемоданы вниз по лестнице и поглядывая на уже прибывшее такси, — по крайней мере, эти каникулы наконец закончились». Его отец — полная беспросветная задница.