Каркнул ворон: "Никогда"

Уэнсдей одолевают противоречия. С одной стороны — она отлично провела каникулы, наслаждаясь прохладой и тишиной в склепе, дописывая за машинкой свой новый роман и в свободное время проектируя систему множественных гильотин. С другой — после насыщенного семестра в «Неверморе» ей не хватало интриг. В конце концов, даже произведения должны на чем-то основываться, а дома, сколько бы мрачных книг и журналов своих предков она ни перечитала, у нее едва ли получится почерпнуть что-то новое. В округе было омерзительно скучно. Интернет, которым она неохотно и скупо научилась пользоваться, тоже не слишком спасал. Даже напротив: вгонял в экзистенциальный ужас от того, чем наполнен, обладая таким-то потенциалом… А еще возможно — только возможно — она немного скучает по легкому управляемому хаосу, который вносили в ее жизнь Юджин и Энид. Но не другие ученики академии. Точно нет. За время каникул она изредка, с неохотой обменивалась с ними смс-сообщениями — как ни крути, ее фирменный сарказм можно было передать в полной мере только лично. Никаких камер: она не обманывала себя тем, что обладает той же холодной, угрожающей аурой, как и при личной встрече — к тому же, текст давал возможность отвечать на входящие в удобное время или игнорировать их, когда захочет. В общем и целом, это было… занимательно. «Любопытный новый опыт» — как называет она его про себя и в чем ни за что не призналась бы слишком уж довольной ее успехами в «Неверморе» и в социализации матери. — О, моя любимая смертельная ловушечка, — деланно вздыхает отец, — мы будем неимоверно по тебе скучать. — Я обязательно постараюсь заглянуть к тебе во время семестра, — подмигивает заехавший на пару ночей дядя Фестер. Пожалуй, с ним она провела два наиболее активных дня: глуша рыбу в пруду, рассекая по лесу на взятом им откуда-то электросамокате, и затем изгоняя души из свежезаброшенного дома в деревушке на краю округа. Обратно добираться пришлось пешком, ноги и руки болели от того, сколько корней и ухабов они преодолели, но можно сказать, что в целом она осталась довольна. Впрочем, с дядей так было почти всегда. Вещь суетливо перебирает пальцами, отплясывая джигу-дрыгу — Уэнсдей делает мысленную заметку, что надо бы поменьше давать ему общаться с Энид, слишком большое впечатление на него производят те фильмы, что она ему показывает по скайпу. В голове вновь возникает резонная мысль: несмотря на уже собранные чемоданы, она могла бы остаться дома. Скучать в особняке? Противиться почти прекратившимся, но явно не навсегда, нравоучениям матери? О нет. Вряд ли ее взяли бы в очередную школу неподалеку — не то чтобы тех, где она не побывала, осталось так уж много; но новость о спасении Джерико и «Невермора» от очищающего огня и ее в этом роли уже облетела всю округу. Нет, выходит, что выбора как такового у нее нет, решает Уэнсдей. Или же — он очевиден, пускай и несколько претит ее потеснившимся принципам. Таинственный преследователь, решивший проявить себя с окончанием семестра, обещает стать достойной интригой. Если, конечно, не передумал вступать с ней в противостояние — со времен ее отъезда он никак не давал о себе знать, что несколько… разочаровывало. Впрочем, не Уэнсдей ли знать, что терпение и холодный рассудок — ключ ко всему? Решено. Если кто-нибудь спросит, почему она вернулась, у нее найдется не вызывающий подозрений ответ. — Готова? — вырывает ее из мыслей Мортиша, обволакивая своим присутствием. Уэнсдей кивает, и дворецкий подхватывает чемодан, чтобы отнести его в машину. — Постарайся провести этот семестр без излишне опасных приключений, — протягивает женщина, целуя воздух возле ее щек. — Не то чтобы мы не одобряли существ, представляющих смертельную опасность… — она любовно смотрит на Гомеза, и Уэнсдей закатывает глаза. — Но, будь добра, держи нас в курсе, хорошо? Сделав самую что ни на есть беспристрастную мину, девушка кивает. Мать слишком понимающе улыбается. Она определенно не будет держать их в курсе. Отец любовно хлопает ее по руке. Пагсли, неловко переминаясь с ноги на ногу, позволяет себе короткие объятия. Уже в следующем году он присоединится к ней. Дядя в очередной раз подмигивает. Сидящий на крыше машины Вещь нетерпеливо барабанит по металлу. Дом, немилый дом. …По мере отдаления от особняка она осознает непривычное скребущееся в груди чувство. Нервозность. Связано ли это с тем, что она вновь удаляется из своего оплота стабильности в обитель красок и хаоса? Предвкушает ли она встречу со своим преследователем? Опасается ли, что и в этот раз противник окажется способен ее переиграть? Переиграть… Мысль об этом заставляет сердце сжаться, и Уэнсдей злится на саму себя. У нее ведь так хорошо получалось игнорировать мысли об этом. Он там, где ему и положено быть — в психушке, или тюрьме, как больше нравится, но под надзором и в месте, где ему никто не сможет навредить — и где никому не сможет навредить он. Накачанный лекарствами, безвольно смотрящий в стену: да, она получала доступ к камерам, чтобы точно узнать, что опасности тот больше не представляет. Жалкое зрелище, если честно. Но большего, после того, что сделал, он не заслуживает. Торнхилл, насколько она знает, находится в коме и где-то в тех же местах. — От нее следовало бы избавиться, — сама того не замечая, бормочет она вслух, и Вещь вопросительно вскидывает два пальца. — От Гейтс, — осознавая свою оплошность и хмурясь, отвечает Уэнсдей. Так ее и стоит называть: истинная личина спятившей на мести женщины в конце концов принадлежала именно этой фамилии. — Даже в коме она представляет из себя потенциальную угрозу. Если выживет, то явно попытается вновь каким-то образом уничтожить школу и добраться до семьи. А если нет… — она пожимает плечами. — …то какой смысл тянуть? Рука нервно постукивает мизинцем по обивке сиденья. — Я никогда не отличалась милосердием, а с тем, кто пытался тебя убить, церемониться определенно не стоит, — парирует Уэнсдей, глазом не моргнув. Рука дважды скребет указательным пальцем. — Нет, — ощетинивается девушка и замолкает. Дело вовсе не в нем. Да, ее злит сложившаяся с Торн… Гейтс и Тайлером ситуация. Нет, она не хочет об этом говорить, думать и рассуждать. Все. Точка. В конце концов, раз уж у нее успешно получалось отмахиваться от мыслей об этом все каникулы — значит, не так уж это и важно, верно? Вещь снова требовательно скребет пальцем. Уэнсдей вздыхает. — Хорошо, дело и в нем тоже, доволен? — зло бросает она. Грудь обжигает обидой: она знает, что несмотря ни на что, проиграла, и даже абсолютная закрытость и расчетливость в будущем это не изменит. Даже потенциальный реванш… Ответное покачивание четырьмя пальцами дает ей понять, что так просто от этого разговора не уйти. — Почему ты вообще поднимаешь эту тему только сейчас? — в ответ наступает она. Его встречные манипуляции означают, что дома бы она просто от него отмахнулась — а сейчас в любом случае не выйдет: спросит не он, так кто-то другой. С этой логикой ей сложно поспорить. Хорошо. Значит, нужно выработать наиболее правдоподобный и при этом не выдающий ее эмоций ответ. Мертвых эмоций. Ничего не стоящих. Если быть честной перед собой — на что она злится? Предательство — первой же мыслью обжигает в районе груди. Он воспользовался ей. Манипулировал, играл на ее чувствах, заставлял чувствовать себя виноватой, заставлял хотеть, чтобы он ее понял — и все ради того, чтобы потом со слезами на глазах зло нашептывать ей, какая она наивная дура, а после попытаться убить. Будь он рядом, она бы не пожалела спустить на него и сотню пираний. А еще лучше — разбить его ожидания и веру, так же как он — ее. Унизить, превзойти, растоптать… Или — что было бы куда приятней и более жестоко по отношению к нему, как ей отчего-то хочется верить — просто забыть о нем. Выкинуть из жизни как ненужное воспоминание, потому что даже в мыслях о том, чтобы сделать ему больно, Уэнсдей чувствует неуве… Она понимает, что почти подъезжает к школе, когда Вещь настойчиво начинает дергать ее за рукав. — Ну что? — вопрос срывается с губ слишком раздраженно даже для ее состояния. От продолжающегося осознания этого девушка распаляется только сильнее. — Почему я не попыталась навестить его в тюрьме и разыграть те же карты? — неверяще переспрашивает она, выигрывая время на то, чтобы еще подумать, понять… — Потому что я выше этого, ясно? — ей совершенно не нравится, куда клонит ее спутник, и не собирается оправдываться. Этот допрос некомфортен — больше, чем любой другой. Хватит с нее. Она ответила. Его больше нет в ее жизни: закрытый эпизод — далеко, в тюрьме для изгоев, где ему предстоит сойти с ума и скончаться. Быть может, если у него хватит мозгов, он проявит к самому себе милосердие и перережет стенающее горло теми же когтями, которыми когда-то полоснул себе грудь. Возможно, за это она могла бы его даже зауважать. Интересно, его кожа стянулась там, где ее пальцы ловко клеили нарезанный мелко пластырь? Остался ли на его теле след от отцовской пули?.. Достаточно. Она не успела приехать, а уже думает о каких-то нелепостях. Хоть в минувшие недели Уэнсдей ждала от Вещи подобного финта, все же была признательна за то, что он не стал сразу мучить ее напоминаниями. Наивно. Кажется, ей все же стоит меньше общаться с остальными. Дело тут явно не только в чьей-то хитрости: социализация стачивает ее остроту. Возвращаясь к Вещи: он переступает черту и превосходит самого себя в своем любопытстве и наглости. Она точно запрет его в шкатулке и не даст общаться с Энид неделю-другую. Поделом. Тем не менее, несмотря на планы о небольшой, поучительной мести, Уэнсдей чувствует, что потревоженные воспоминания не предвещают ничего хорошего. Она всегда была властна над своими эмоциями: всегда, кроме, может быть, того момента… Не может. Больше не повторится. Несмотря на внутренний спор и видимый успех в том, чтобы завершить оный, полчаса спустя ее опасения подтверждаются. Они с Энид стоят во внутреннем дворе школы, и та довольно рассказывает о том, как родители любовно провожали ее в академию, когда Уэнсдей замечает знакомый силуэт. Этого не может быть… Его приближение к ним и растерянный взгляд подтверждают обратное. Как в замедленной съемке она хмурится, глядя на его тень, отмечая плавность движений и поневоле — чувствует исходящую волнами усталость. Очередной обман. — Здравствуй, Уэнсдей, — тихо, низко, ровно говорит он, игнорируя присутствие кого-либо еще. Ей не понять, не прочитать его чувств: она не поверила бы своим выводам все равно. Знает только, что злится. Растеряна. Не хочет его здесь видеть. Наблюдать его перед собой, в форме академии, изможденного, но способного собрать слова в предложения — словно воочию наблюдать, как ее худший кошмар ожил в самом дискомфортном смысле этих слов. Настолько, что хочется отвернуться или сразу достать кинжал: проявить слабость, эмоции, показать, что она не переступила через пережитое, что что-то все еще ее задевает, пускай выводы и сделаны. Нет… Нет, это пустое. Она просто не хочет ненужных рисков: если он когда-то обманул ее, то явно способен обмануть кого угодно. Так не пойдет. Она докопается до сути, и либо отправит его обратно в тюрьму, либо, если он действительно не будет стоять у нее на пути — полностью забудет о его присутствии. Именно так ведь логично поступить, если ситуация закрыта, верно? А она закрыта, убеждает она себя. Или почти закрыта — но нужно отсечь лишнее и позаботиться о Гейтс. Тяжело, медленно выдохнув сквозь нос, Уэнсдей чувствует, что к вискам подступает мигрень. Она никогда не была сторонницей грязного словца, но… Твою ж мать.

***

Бьянка быстрым шагом приближается к своей комнате в общежитии — наконец-то, ее личный уголок комфорта и спокойствия. Каникулы были отвратительными — ее манипуляторша-мать никак не хотела отцепиться от нее и всеми силами пыталась заставить остаться, чтобы управлять этим гребаным культом разводов. Ее воротит от мыслей об этом. Бред. Бессмыслица. Идиотский семейный подряд. Тем не менее, себя она не оправдывала — сама согласилась, расставив приоритеты, и какой бы сволочью, сродни своей матери, она ни была, цель оправдывала средства. По крайней мере, здесь у нее точно будет шанс что-то построить, а не жить заложницей своих сил и семьи. Несмотря на их уговор, что Бьянка будет отпрашиваться и навещать их городок каждый месяц, ее мать так просто не собиралась упускать наживу из своих коготков. Сирена была уверена, что та точно будет искать все возможные способы, чтобы раз и навсегда выдернуть ее из «Невермора». Ну уж нет. Она этого не позволит. Только не сейчас, когда точно знает ее подлую, эгоистичную натуру. Ни один человек в мире не бесит ее так, как она. Ее мать — подлая грязная сука.