Как на войне

      Ягер с трудом открыл глаза и не понял, где находится. События вчерашней ночи ускользали от него из-за смертельной головной боли. Приподнявшись, он заметил спящую рядом молодую женщину и ее руку, что покоилась на его торсе. Он вздрогнул и в приступе брезгливости небрежно сбросил ее руку. Пройдя в ванную, Ягер взглянул на свое уставшее и словно осунувшееся лицо и поморщился. Он выглядел хуже, чем в сорок втором, оказавшись в плену у русских. Плен у русских, вдруг подумалось ему, однако вспомнил он совсем не сорок второй год…       Он с сожалением, по обыкновению своему, понимал, что облегчения, которого он жаждал вчера с этой девкой и дешевым коньяком, который ему пришлось почти насильно заливать в себя, так и не настигло. Облегчения никогда не наступало после подобного, как бы Ягер страстно не преследовал свою химеру. Лишь усугублялось. Он видел свой жалкий вид, злился и жалел. Он почти раскаивался, но никогда не исправлялся, а потому и сегодня решил повторить. Единственное, что ему хотелось — забыться в пьяном угаре, возможно, там и умереть, но не думать, не тосковать, не вспоминать… Ягер запретил себе всякие мысли об Анне, а если и случалось, то старался всячески ее обесценить, принизить в своих глазах, обращаться небрежно. Эта показная небрежность дорогого ему стоило. Так и глушил в сердце знакомые порывы броситься к ней.       Вскоре, часам к одиннадцати, Ягер выдворил девку, которая вдруг стала ему противна, и остался в номере один. После кутежей он всегда желал уединения; кутежи его зачастую представлялись оргией с льющимся коньяком и уличными девками, после которых у него не было сил ощущать пустоту, лишь отвращение, но, по мнению Ягера, оно было предпочтительнее, чем тяготеющая его тоска по той, которая никогда ему не принадлежала. Посидев наедине с собой, он спустился вниз и обнаружил ресторанчик, которого прежде не было. Верно, щедрость герцогини коснулась и этого убогого места, язвительно подумалось ему. В ресторанчике, почти пустом, поскольку завтрак уже давно прошел, Ягер обнаружил сидящую за дальним столом Анну. Она пила кофе и порой глядела в окно. И Ягер не заметил, как вновь ей поддался: она сидела в простом для нее платье, но выглядела величественно, словно Юдифь, сошедшая с полотна Лефевра. Однако несмотря на выражение герцогини, в Анне он все еще находил ее природное простодушие и тоску. Она всегда выглядела тоскующей в одиночестве; на ее лице читались разные эмоции, размышления ее, но он и, возможно, никто другой не знал, о чем она думала. Ягер предположил, — и оказался прав — что Анна, несмотря на внешний лоск и насыщенную богатую жизнь, тосковала по Пскову. В ней все еще жил русский человек, который печалился о своем, глубоко думал о чем-то и, несомненно, терзался.       Однако заметив его приближающуюся фигуру, Анна вновь приняла мраморно-ледяное выражение. Ягер различил этот чуждый холодный взгляд, который так и веяло презрением. Но он, привыкший еще тогда к ее отношению, словно и не обратил внимание. Он сел напротив, но Анна и не пошевелилась. Ягер взглянул в окно и только теперь придал значение тому, что на улице до сих пор лил дождь.       — По радио передали, что еще несколько дней так будет лить, — равнодушно оповестила она, — придется остаться здесь.       — А ты стерпишь?       Ягер не удержался и насмешливо заметил ей. Он не выносил ее равнодушия, хоть и знал, что лишь его и заслуживает. В груди вновь неистово защемило, и он разозлился. Анна устало повернула голову, однако взгляд ее так и впился в его лицо.       — Твои выходки? — спросила она, приподняв брови.       Он был чрезвычайно доволен, хоть и выражение его оставалось непоколебимым. Однако заметил, что ее взгляд стал враждебным и тусклым. Она глядела на него презренно, теперь не скрывая этого, и брезгливо. Ей было противно от его присутствия, но не из-за чванства, которым, к слову, она не обладала, а от неприязни к нему. Ягер вмиг разгадал ее чувства, которые она так перед ним открыла, и невольно нахмурился. Она никогда на него так не глядела, ведь раньше он не замечал в ее взгляде осуждения. А теперь, когда они чужие теперь совсем и ничем не связаны, ее такой взгляд он расценивал, как от незнакомого человека. Так же он отметил, что глядела она прямо, без былого стеснения и гордости, словно пыталась разглядеть в нем кого-то или найти что-то, но разочарованно потупила взгляд и вскоре вышла изо стола.

***

      Более за день они не виделись, но Ягер и не хотел ее видеть, все еще впечатленный тем особенным взглядом. Анна, как после он узнал, выходила несколько раз и вновь играла герцогиню перед герром Бергманом. Ягер не хотел уподобляться ею, до того ему претило… однако не думать о ней он не мог, а потому известно разрешил — вновь запил. Да и повод нашелся вполне.       Ягер несколько раз просил этот дрянной коньяк — но другого, увы, не находилось — и выпил уже два графина, однако хмель наступала медленно, а сегодня ему хотелось быть очень пьяным. Он совсем не выходил и не обращал внимание на бушующий ливень за окном. Ягер желал забыться сном, но ум лишь возбуждался от выпитого коньяка и воспоминания вихрем кружились в его голове. Вспоминал он особенно недавнюю «Одиллию», которую Анна исполнила легко, без малейшего намека на боль — а он знал, что ей было безмерно больно — и свободно. Ведь он неспроста выбрал именно «Одиллию»… Ягер помнил ее триумф в самый первый раз перед ним; какой она была дьявольски неуловимой, дерзкой и возбужденной. О, ведь тогда, когда она кончила свои тридцать два поворота фуэте и сорвала с шеи жемчужный ошейник, Ягер не стал таиться хотя бы от себя. Он признал в себе это пламенное чувство к ней, которое до сих пор граничило с такой неистовой яростью, что он боялся за нее… В нем жил этот зверь, обожающий и угрожающий ей, и Ягер был не в силах его приручить, однако могла приручить Анна, если бы только этого хотела. И теперь, даже теперь после всего произошедшего, он помнил только это. Свое пламенное чувство, что вновь или до сих пор горело в его груди.       Вторые сутки Ягер не выходил из номера и не просил даже коньяк. Ему удалось ненадолго заснуть ночью, а когда проснулся, решил, что проспал совсем мало, поскольку в комнате по-прежнему было темно. Коньяка в графине осталось много, но Ягера уже тошнило от него, и он не пил. Он не сразу расслышал робкий стук в дверь, и, приподняв голову, нахмурился.       — Кто бы это ни был — идите вон! — рявкнул Ягер устало и вновь лег.       — Это я, — послышался голос Анны по ту сторону двери, — открой, Клаус.       — Тебя уж точно я не хочу видеть… — пробормотал он и поморщился.       Однако замок двери скрипнул от поворота ключа, и на пороге появилась Анна с ярким пламенем свеч. Ягер взглянул на нее удивленно и нервно усмехнулся:       — Откуда у тебя ключ?       — Это еще одно преимущество быть герцогиней. Любая дверь мне подвластна, а еще расторопный герр Бергман, который выполняет все, о чем бы я ни попросила.       Он хмыкнул и отвернулся. Ягер всем сердцем не желал ее видеть, хоть и вновь сгорал от одного лишь звука ее голоса. Огонь свеч на канделябре мягко освещал ее лицо, и Ягер не различил прежнего равнодушного ее выражения.       Анна закрыла за собой дверь и, освещая комнату, прошла к столу и поставила канделябр. Теперь в комнате стало лишь романтически мрачно.       — Я помню этот номер, — объявила она, оглядевшись, — здесь и прошла моя болезнь…       Ягер наблюдал на нее, не отрываясь, и вновь желал выпить.       — Зачем эти свечи?..       — А ты что, не слышал? Вчера ночью молния обесточила весь Зудвальде. И света не будет, верно, пока ливень не закончится…       — И?       Она обернулась к нему и скользнула взглядом по его лицу. Ягер заметил ее прежнее разочарование, которое, впрочем, вмиг исчезло, и Анна выпрямилась.       — Я принесла свечи. Горничные боятся к тебе заходить, говорят, ты не слишком уж вежлив, — не выдержав, она прыснула, — но не оставлять же тебя без света. К тому же ты двое суток не выходил из номера и просил только коньяк. Ты так сопьешься…       — Я… — начал он сердито, но тут, как назло, подступил приступ, и Ягер сильно закашлялся.       — О, так ты еще и болен. Прекрасно… — скрипнула зубами Анна, — и пьешь.       — Пошла вон!.. — гаркнул Ягер, чуть оправившись от кашля, — Какой тебе интерес до меня?.. В твоем вылизанном мире это уродливое зрелище, поэтому убирайся…       Анна взглянула на него строго и тяжело выдохнула. Он вновь разбудил в ней волну неподдельного гнева, и гордость ее желала скандала, как, верно, и Ягер, рассудила она и поступила мудро — подавила гнев и кротко, но резонно заговорила:       — Ты болен. Верно, простудился, когда пролежал в овраге… Я помогу тебе, Клаус. Так будет правильно…       — Что правильно? — хрипло спросил он, — Я знаю, тебе плевать и всегда было. Тогда зачем разыгрывать из себя добродетельную герцогиню? Вспомни, хотя бы как я издевался над тобой. Вспомни и возненавидь… О, — криво усмехнулся Ягер и попытался сесть, — я помню, как заставил тебя снять то изумрудное кольцо и отдать Луизе. Кстати, вспомни и о ней. Как я тебя оставил тогда, в брачную ночь, и пошел к ней, а ты все это слышала…       Анна отвела взгляд и глядела куда-то в сторону, однако Ягер прочитал на ее лице скорбь и тоску, такую же, которую он видел тогда утром. Он задел ее.       — Неужто хочешь сказать, что… — он вдруг осекся и нахмурился, — ты не забыла?       — Такое невозможно забыть. — начала она хмуро и отчего-то горько рассмеялась, — Ты никогда не поймешь, Клаус, какого это… быть растоптанным изменой. Уничтоженным. И собирать себя по частям, и отвечать Луизе на ее выпады… — она вдруг замолчала и задумалась, — как ты меня размазал… И мне целой жизни не хватит, чтобы почувствовать себя полноценной, достойной. Я теперь герцогиня, Клаус. У меня есть все, мне подвластно почти все, я обожаема обществом, своим мужем, его семьей, но я до сих пор помню… Ну, что я тебе рассказываю? Разве для тебя это имело значение? Ты ревновал меня к Кристиану еще тогда, а я ведь… как грубо ему отказала. Даже тогда, в унижении, я хранила верность. И это я говорю к чести своей, потому что ты не смеешь так обращаться со мной. Ни тогда. Ни теперь. Однажды твой отец сказал мне, что Берлин падет передо мной. И он пал, как и Штутгарт. Как и Фюрстенберг. Как и Шарлоттенбург. Видишь, Клаус, — Анна нервно дернула плечом и словно замерла в ожидании; ее глаза налились слезами и, дабы удержать их, она широко улыбнулась, — кем была твоя жена? И я могу лишь поблагодарить тебя. Да, именно, — кивнула она себе, — если б ты тогда меня не уничтожил, ничего бы я не поняла… И все, что ты видишь перед собой, это ты со мной сделал. Я герцогиня, потому что ты жалеть меня не стал и я теперь, как влитая подхожу в этот вылизанный, как ты выразился, мир, ведь ты же презирал меня за мое отличие от вас. Но теперь я знаю, Клаус, какой вилкой едят рыбу. Кокильной, верно? — она усмехнулась, — еще с того раза, со дня нашей свадьбы, выучила…       Ягер внимал ее словам, и вновь вина острой иглой вонзилась в его сердце. Он вмиг вспомнил и его то самое первое ей замечание, ее робкий взгляд и трясущиеся руки. Анна помнила все, он знал, но так и не сумела простить. Ее выражение стало сумрачным и поникшим, словно она снова переживала все, через что Ягер заставил ее пройти.       — Зачем же ты так себя мучаешь? Оставь меня…       — Тебя? — ее взгляд вдруг загорелся нервным возбуждением, и она вновь растянула губы в широкой улыбке, — О, нет, Клаус. Не оставлю, хотя бы из уважения к твоему покойному отцу. И как же герцогиня Брауншвейг оставит нуждающегося? Да и следует отдать должное твоим стараниям… Ведь ты так желал, чтобы я вспомнила: и щенок, и «Одиллия». Знаешь, ты прекрасно сделал, что все так устроил. Мы действительно будем вспоминать. Твои кутежи, измены с Луизой, публичные унижения, мои слезы, мольбы о твоем милосердии… Вспомним.       Ягер разгадал в ней былую обиду и терзающее ее сердце горе. На ее щеках не было слез, хотя он и желал их увидеть, но лишь потому, чтобы она облегчилась. Анна теперь не отличалась размеренностью: дергала то и дело плечом, сжимала кулаки и переминалась с ноги на ногу. Ее воинственность сейчас не вызывала у Ягера ничего, кроме сожаления о совершенных ошибках. Даже теперь она помнила, и воспоминания нещадно давили ее.       — Я надеюсь, когда-нибудь ты соберешься с силами и простишь мне. Из-за себя прости. Чтобы не терзаться.       — Не терзаться?.. Да, ты опять раздавил мое сердце кулаком… И как у тебя выходит? Бить так метко? И, впрямь, танковый ас. Что ж, ты отомстил Ивушкину за свое поражение сполна.

***

      Анна сама выглядела неважно, устало и хмуро, однако обещание свое сдержала: попросила жаропонижающее и другие лекарства у горничных и принялась за лечение, по мнению Ягера, даже с усердием. Они не особенно распространялись, она лишь напоминала пить таблетки и приказала горничным унести коньяк, к великому его неудовольствию, но протестовать он не решился. Ягер с любопытством изучал ее движения, которые были все теми же, которые он помнил, однако глядел теперь по-новому. Эта Анна была иной, герцогиней, когда-то им поверженной, отчего ему стало так горько, что он и не почувствовал противного сиропа, который в полдень выпил. И вновь замечал то ее выражение…       Анна не выходила из его номера, даже когда он засыпал от принятых лекарств. Развлечь ей было себя решительно нечем, а потому, разбирая его одежду, нашла рубашку, на которой отсутствовала пара пуговиц, и эти самые пуговицы на тумбочке. Она не помнила, когда в последний раз занималась рукоделием, но принялась за дело с удовольствием. Его рубашка не пахла одеколоном или женскими духами, как она предполагала, а им, его телом и чем-то для нее приятным. Анна невольно вспомнила Феликса, его теплые объятия и усмехнулась. Ее выражение от одной лишь мысли о нем сделалось скорбным, однако заплакать ей было не позволено по положению.       Ягер внезапно раскрыл глаза и повернул голову. За столом сидела Анна с его рубашкой и что-то пришивала, он не разглядел. Она выглядела вновь такой задумчивой и сосредоточенной, что он не сомневался в ее невнимательности, а потому вдоволь мог полюбоваться. Да, он признал, что до сих пор любовался ею, но теперь с щемящей тоской, как на поломанную им драгоценность. Она вдруг тихонько кашлянула и на мгновение прикрыла глаза. Расправив рубашку, Анна бережно уложила ее на колени, пальцами нащупывая пустое место вместо пуговицы. Ягер и это не упустил. Ее движения были аккуратны, точны и почти невесомы. Он заметил как будто особое удовольствие при всяком ее прикосновении к его рубашке. Анна долго теребила ее в руках, даже когда пришила все пуговицы, но искала что-то еще, незначительное, чтобы продлить и не выпускать… Пораженный Ягер промолчал и с необыкновенным усердием поборол желание броситься к ней.

***

      Ливень не прекратился и на следующий день. Анна ощущала угнетение и мрачность, которое, к слову, заменяла дневной свет. Утром было темно, как вечером, и свечи стали необходимостью. Хуже Ягеру не становилось, лишь удушающий кашель его мучал. По придуманному распорядку Анны, он принимал лекарства три раза в день, не пропускал приемы пищи и больше не пил. Воспротивиться назло, как он любил делать, Ягер отчего-то не стал, однако предполагал, что Анна этого поджидает. Даже по истечению столького времени они все еще знали и могли предвидеть выпады друг друга. Однако им почти удалось поладить: Ягер не раздражался, не перечил с лекарствами, когда подходило время и не требовал коньяк; Анна более не выказывала недовольства об его характере или прошлом, а лишь выполняла обязанность сиделки. Обоим не претило друг от друга, несмотря на всю их мрачность и угрюмость. Однако Анне тоскливость будто бы была необходима, и она в волю погрузилась в собственную меланхолию и естественность своего настроения — без улыбок и надоевшей известной роли. Ягер же находил единственное удовольствие в наблюдении за нею, особенно когда Анна сидела у окна. Более ему и не надо было, потому, верно, он и был сговорчив.       Они и теперь не распространялись, но им словно и не хотелось нарушать интимность тишины. Да и, впрочем, для них разговоры давно ничего не решали, только бы вновь поссорились. И вот теперь они сидели в полумраке дневного серого света, за окном лил вчерашний густой ливень, гремел гром, Анна глядела в окно, порой ежившись от странного прошедшего по спине холодка, а Ягер глядел на нее. Ему стало легче, кашель не истязал его горло и недомогание прошло, однако Ягер не считал, что это из-за принятого лечения. Он часто с того времени, то есть двухлетнего срока, болел разными недомоганиями: то кашель, то ломота, то бесконечная усталость. Ягер не пил беспробудно, как хотел, осознавая последствия, однако и без коньяка мучился последствиями.       Анна тяжело вздохнула в сильной своей задумчивости и невольно, вероятно, даже не заметив этого, прокручивала перстень с ониксом на большом пальце. Ягер долго наблюдал за ней и, не выдержав, заговорил:       — Ты до сих пор носишь этот перстень?       Его голос в такой поглощающей тишине совсем потерялся, и Анна, все еще задумчивая, обратила внимание только спустя несколько времени.       — Что? — повернулась она к нему, — Ты что-то сказал?       — Ты до сих пор носишь этот перстень, — повторил Ягер, но теперь без вопроса, а как утверждение.       Анна взглянула на перстень, и ее взгляд смягчился.       — Почему? — спросил он, любуясь ее растерянностью.       О, она вновь не знала, что ответить, как и тогда, еще в S III, будучи такой юной и неопытной… Ягер мог поклясться, что сейчас она зарделась, хоть и не видел во мраке ее лица. Она медлила, а он умилялся ее молчанию, она неловко кашлянула, а он чуть не засмеялся, она выдохнула, а у него, напротив, перехватило дыхание.       — Как же мне его снять? — робко прошептала Анна, — Это подарок твоего отца. И я всегда буду помнить и чтить его память, чтобы со мной ни случилось.       Анна не вспомнила при каких обстоятельствах Феликс подарил ей этот перстень, лишь улыбнулась, вновь погладив его.       — Я рад, что у него была ты. — отозвался Ягер и поймал ее удивленный взгляд, — Хоть что-то хорошее после смерти матери.       Она внимательно разглядывала его лицо, словно пытаясь разгадать мысли, и, догадавшись, приподняла брови в удивлении и спросила с надеждой:       — Ты жалеешь? Обо отце?       Ягер лишь хмыкнул и впервые за эти дни отвел от нее взгляд.       — Это хорошо. — продолжила она, — Хорошо, что жалеешь. А ведь… А ведь он желал твоего прощения. Он часто мне об этом говорил. И радел за тебя, за нас обоих, поэтому и взял с меня зарок не оставлять и сберечь твою жизнь.       — Зарок? Он с тебя?       — Да. Еще тогда, когда… был жив. Как будто чувствовал…       — А как же ты дала зарок, если не сдержала?       Ягер тут не удержался, съязвил, но не жалел. Обида вновь прожгла его грудь, и слова сами вырвались.       — Я не сдержала?.. — она усмехнулась, — Нет, Клаус. Я перед отцом твоим чиста.       — Как же? Ты оставила меня…       — Но ты жив. — резко вставила она и, вскочив с места, заходила по комнате, — По моей милости, жив.       Ягер нахмурился и встал с постели. Анна нервно покосилась на него и отпрянула на другой край комнаты, к окну.       — Что ты хочешь сказать?       — Ничего. Все пустое и… неважно теперь.       — Анна?..        — Думаешь, оправдываться перед тобой стану?! — сорвалась она, и щеки ее заалели, — Это ведь равносильно, что я просила бы милостыню. У кого? У тебя? Моей вины перед тобой нет. Лишь жертва. Опять, опять эта жертва!       Ей неистово хотелось разозлиться, закричать во все горло, но Ягер молчал, выжидал и этим самым молчанием нещадно давил ей нервы. Анна отвернулась к окну, с силой сжимая зубы.       — Какого черта ты сейчас м-молчишь? — голос ее дрогнул и звучал совсем как детский.       Ягер осторожно подошел к ней и бережно взял за плечи. Анна вздрогнула от его прикосновения и желала вырваться, но он твердо удержал ее на месте.       — Скажи мне, Анна, — прошептал Ягер у самого ее уха, легко касаясь волос, — теперь я знаю, ты бы не оставила меня, но что произошло? Почему ты это сделала?       — Пусти меня… — прошипела она и предприняла попытку на освобождение, но хватка Ягера была крепче, — Ничего не произошло, то есть… когда ты ушел, в том пансионате появилась Фредерика и сообщила, что Луиза сбежала с ее деньгами, а герцог Брауншвейг свободен до сих пор. Это был мой шанс получить титул герцогини. Я всегда этого хотела. Ты так утомил меня этими скитаниями, что это был мой единственный шанс сбежать от тебя…       Ягер резко развернул ее к себе и впился в нее взглядом. Анна, успев потупить глаза, вся задрожала под его руками.       — Я вижу, ты лжешь… Анна, скажи мне правду!       — Зачем она тебе? Ты считаешь, что я оставила тебя ради титула, но ведь так и есть! Я… хотела быть герцогиней, хотела унизить Фредерику! И у меня получилось! У меня всегда получается… — с горькой усмешкой прошептала она, — У меня есть все, а главное — любящий муж, который не ассоциирует меня со своей матерью и не мстит из-за этого!       Он глядел на нее долго, внимательно, не мигая совсем, а после отрешенно спросил:       — Ты любишь его?       — Что?.. — нахмурилась Анна, опешив.       — Кристиана. Ты любишь? Скажи мне, — исступленно потребовал он, не сводя глаз с ее губ, — скажи мне, что любишь его и я оставлю тебя, и никогда не появлюсь.       Ягер выглядел так же, как и два года назад, словно и не было ничего. Его неистовость, его болезнь совершенно ясно предстала перед ней вновь, и Анна, испугавшись, отшатнулась на полшага.       — А я думала, ты излечился. Как будто не было меня, этой болезни с тобой.       Анна, уже не борясь с порывом, позволила слезам спуститься на щеки и без стыда глядела на него, теперь прежнего и такого измученного, каким и был раньше. Она протянула руку к нему и аккуратно коснулась его шрамов. Ягер и не пытался скрыть удовольствия. Анна неверяще провела по его губам, всхлипнув раз, и тотчас резко прильнула к нему. Она крепко обнимала его, цепляясь за рубашку, уткнувшись куда-то в шею. Ягер улыбнулся и сильно прижал ее к себе.       — Не выдержала… — прошептал он, поцеловав ее в макушку, — я так ждал…       — Я здесь одна, Клаус… — всхлипывала Анна у него на плече, — они мне все чужие. Я ненавижу этот титул первая, но таков зарок твоему отцу…       — Что? — он вдруг отстранился и взял в руки ее лицо, — О чем ты говоришь?       — Отец сказал беречь твою жизнь, спасти тебя, если нужно и я спасла… Тогда Фредерика предложила твою жизнь в обмен на мое замужество с Брауншвейгом и титул герцогини. Неужто ты поверил, что я бы оставила тебя?..       Анна опустила голову и тихо заплакала. Ягер разом притянул ее к себе и обхватил хрупкую талию. Она прижалась к его груди, ощущая, как теплые руки поглаживают ее волосы.

***

      Анна резко распахнула глаза и вскочила на постели.       — Что такое? — спросил тихий мужской голос.       Она обернулась и разглядела Ягера, который с тревогой смотрел на нее.       — А что сейчас, Клаус? День или ночь?       — Ночь. Половина второго. — сообщил он, повернувшись к часам, — Ты устала, тебе стоит поспать. Иди сюда.       Ягер потянул ее назад к себе, и Анна облегченно вновь прильнула к его груди.       — Я… Я, верно, заснула?       — Да, милая, — успокаивающе ответил Ягер, поглаживая ее по макушке, — поспи.       — Нет, я боюсь…       — Почему?       — Я боюсь засыпать… А вдруг я проснусь, а тебя нет. И я там, среди них…       Ягер теснее подтянул Анну к себе, и ее лицо оказалось совсем на уровне его.       — Нет, любовь моя, — улыбнулся он и нежно прикоснулся к ее щеке, — я больше никогда от тебя не уйду, лишь бы знать, хочешь ли ты этого.       Анна не ответила, вздохнула тяжело и вновь прильнула к его груди.