Как на войне

      Пробуждение Анны было тяжелым: свет почти слепил ей веки, и она, сощурившись, осторожно приоткрыла глаза. Комната была залита солнечным светом и, приподняв голову, она обнаружила, что в постели одна. Испуг и тревога пробили ей грудь, и Анна тоскливо и бережно провела рукой по второй подушке, придвинувшись ближе. Его запах еще остался свеж, и Анна, не удержав порыв, заплакала с горечью понимая, что у нее не будет и этого… Однако порыв был почти мимолетным, и она, по обыкновению своему, приказала чувствам затихнуть. С грудной тяжестью она приподнялась на локтях и столкнулась с Ягером взглядом. Он глядел на нее, не отрываясь, стоя у окна, однако выражение его было задумчивым и почти печальным. Анна поежилась от его пронзающего взгляда, застигнутая врасплох. Между ними повисло долгое молчание и обоим стало неловко: они не знали, как начать и вести себя, надеяться или вновь притвориться равнодушными. Анна, еще полусонная, с растрепанными волосами и в мятом платье, осознав собственную неряшливость, залилась краской и стыдливо потупила взгляд. Ягер, заметив, усмехнулся:       — Стыдишься своей естественности, герцогиня? — его тон был хоть и насмешлив, но беззлобен. Он улыбался.       Анна зарделась сильнее, и Ягер еле удержался от откровенного смешка, до чего она вновь его умиляла. Он любовался ею во сне, считая, что красивее она быть не может, но теперь, когда здоровый смущенный румянец украшал ее щеки, Ягер вновь восхитился.       — Давно ты не спишь? — спросила она своим обыкновенным голосом, который, к слову, прозвучал нежнее, чем обычно. — Хотя не отвечай, я вижу, что ты совсем не спал.       — Бессонница.       Анна недоверчиво взглянула на него и лукаво осклабилась.       — В самом деле? Верно, у твоей бессонницы мое имя…       Ягер опустил глаза, с легкостью подавив в себе желание съязвить. Но ответить ему, кроме чего-то ядовитого было нечего, а потому он лишь хмыкнул, однако сделал это слишком невинно и по-детски. И Анна улыбнулась.       Она встала с постели и подошла к окну, поравнявшись с Ягером. Они молча стояли и наблюдали за мелким дождем, который еще моросил, и ярким, мягко светящим солнцем.       — Солнце взойдет, и все закончится… — задумчиво проговорил Ягер, и Анна уловила его разочарование.       Она тоже слышала это французское выражение, которое обычно применялось к ничему необязывающей интрижке, внезапно возникшей страсти вечером или ночью, живущей лишь в это волнующее время, а поутру, с наступлением первых лучей, по известным причинам, всегда умирала. Однако Анна не могла согласиться с этим. Интрижка на то и была интрижкой, что не подразумевала глубины, оставаясь поверхностной, оттого и умирала так быстро. Она знала, что Ягер думал об этом с сожалением, потому и сравнил их вчерашнее единение с этим французским выражением. Но французы всегда были легки и посредственны в любви, и Ягер отчего-то порадовался, что они не французы.       — Какой гротеск, — ответила Анна почти в отвращении, — сравнить нас с французами!       Он тихо засмеялся, обрадованный ее вновь приобретенной живостью, однако мрачность так и осталась на его лице.       — Но мы с ними похожи, не так ли?       Одно мгновение, всего одно, и они снова поникли. В молчании они мучали друг друга даже теперь, но никто из них не желал уходить. Анне бы ничего не стоило вновь вспомнить свою обиду, уйти и возненавидеть, но теперь, глядя на Ягера, она чувствовала лишь непомерную тоску. Между ними было больше плохого и ничтожно мало хорошего, но «хорошее» вспоминалось ей все чаще. Особенно в этом номере, когда она билась в болезненной агонии, а Ягер держал ее в руках.       — Ты жалеешь? — вдруг спросил он, повернувшись к задумчивой Анне.       — Нет. О чем жалеть? О моей несчастной жизни? — взглянув на него, она растянула губы в горькой улыбке, — Да, Клаус, моя жизнь несчастна. Теперь на мне бремя тяжелее, чем была твоя фамилия… Но несмотря ни на что, я все же тоскую по тому времени.       Он криво ухмыльнулся и задумался. Ягер знал, что Анна говорит о Феликсе и, верно, по его предположениям, вспоминает Маргарет.       — А ты вспоминаешь его? — неожиданно заговорила Анна, внимательно разглядывая его профиль, — Отца.       — Каждый день.       — Жалеешь? Что не примирился с ним тогда, в последний ваш вечер?       Анна знала, куда бить, но Ягер не винил ее за это. Она могла так говорить, ведь скорбела по Феликсу подобно истинной дочери, которая, к слову, была во всем выдающейся, в отличии от непутевого сына. Сносить от нее порицания ему было привычно, однако Ягер в этот раз не услышал упрека, скорее, напротив, сочувствие.       — Не казнись, Клаус, — вскоре заговорила она, — все уже случилось. Феликс был непростого характера, как и ты и как бы Вам было найти примирение? Главное, что внутри, в сердце ты его не ненавидел, а он обо всем сожалел. Он сам мне об этом говорил.       — Мы могли бы примириться… — тяжело ответил Ягер и опустил голову, — ты бы нас примирила. Ты — единственная, кто нас связывала, ведь мы оба любили тебя. Еще хотя бы немного пожил…       Анна долго глядела на него и не видела никого, кроме брошенного сына, потерявшего отца. Тоска по отцу, что пронзила Ягера теперь, поразила и ее и, не удержавшись, она с силой прильнула к его груди.       — Я тогда сказал ему… — исступленно шептал он, — перед тем… я сказал, что он мне не отец. Мы о чем-то поссорились… и я так сказал. Это были мои последние слова ему…       Анна тяжко выдохнула, чтобы сдержать слезы, и поглаживала его по затылку. Ягер сильно сжимал ее в своих объятиях, слишком крепко, так, что ей стало тяжело дышать. Однако Анна лишь выдохнула и поцеловала его самый толстый шрам на щеке.       — У кого теперь прощения просить? — продолжал он тихо, — Я бы мог все исправить, мог бы…       — Клаус, так случилось. Ты не мог знать… и простить не мог. Это тяжело, для этого нужно время… Раньше я не хотела задумываться о том, как был жесток с тобой отец, но даже тогда ты любил его. Любил и злился. Как меня, понимаешь? Но гнев проходит. Со временем проходит…       Ягер уткнулся ей в волосы, вдыхая любимый аромат, и прошептал:       — Это наше проклятье. Отец любил мать и злился на нее, и я любил его и злился, а потом тебя, — он вдруг отпрянул и всмотрелся в ее обеспокоенное лицо, — я знаю, ты тоже. Ты любишь и злишься, но ты все же согрета надеждой…       Анна горько усмехнулась:       — Это моя химера… Я как будто снова в S III, надеюсь на чудо, на спасение, как тогда, два года назад перед моей свадьбой… Я надеялась, что этого не произойдет, и ты спасешь меня, ведь ты всегда спасал…       — Неужто ты ждала?.. — пораженно спросил Ягер, потупив взгляд.       Он не хотел на нее глядеть, иначе бы уже прильнул и зацеловал, как давно хотел. Сердце его, которое он давно считал мертвым, вновь учащенно забилось, как тогда, еще в лагере, когда он впервые ее разглядел. Ягер ждал и боялся ее ответа, поскольку непременно бы не смог себя удержать.       Анна облизнула сухие губы, и лицо ее вновь залилось краской; ей отчего-то стало стыдно перед ним. Все герцогское возвышенное достоинство ее вмиг принизилось и обнажилось другое, непринятое в ее обществе, простодушие. А ведь в этом была вся Анна, в своем этом простодушии, Ягер это давно отметил и поначалу, еще будучи в браке, злился, что она не может стать частью его мира. Но теперь лишь восхитился тем, как Анна сумела это простодушие сберечь. Ведь она решительно выглядела невинно, совсем как дитя, но такое пленительное и очаровательное, что у Ягера замирало сердце. И как же такую не любить, подумалось ему вдруг.       Все еще застигнутая врасплох, Анна обдумывала и не заметила слез, скатывающихся по щекам. Она утерла их, позабыв всю утонченность выученных движений, утерла по-детски, ладонью и жалобно проскулила:       — Ждала, Клаус… Я надеялась, что ты мне не поверишь. Хоть и странно было надеяться, но вдруг сомнение все же поселилось бы в твоем сердце. После всего… — она замолчала ненадолго, — еще с сорок четвертого…       — Что?.. — опешил Ягер и, заметив ее опущенное лицо, поднял его за подбородок, — О чем ты говоришь?..       Анна взглянула в его изумленные глаза и тяжело выдохнула. Ей было стыдно признаться даже себе и от волнения она побелела.       — Анна?       — Я… в сорок четвертом, когда ты взял меня в свое распоряжение. Сколько мы провели вместе? И… — она кашлянула и нервно повела плечом, — тот плед в моей каморке. И шоколад… Ведь это был ты. Я знала с самого начала, ведь только у тебя были ключи от всего лагеря. Я… тогда была совсем напугана и, несмотря на годы прошедшей войны и мои скитания по лагерям, я не могла привыкнуть! Для меня все это было дико! Я, никогда не знавшая нужды в любви и ласке, выращенная на музыке Чайковского и… в лагерь. Мое детство было не безбедным и материальные лишения я могла снести легко, но… одиночество и отчужденность стали смертельны для меня. Я была в отчаянии, но ты… ты… — Анна задумалась, и она почти походила на душевнобольную, — Ты никогда не трогал меня, когда как до твоего появления Вальтер часто отыгрывался на мне. И твое отношение… Ты направил на меня пистолет, и я видела, как дрожит твоя рука. А после то одеяло и шоколад… Разумеется, на запуганное, затуманенное страхом сознание неопытной девушки это произвело впечатление. Но если б я призналась даже себе, кем бы я была?.. Ты — штандартенфюрер, а я — расово-неполноценная. Ты был моим врагом, а я — твоим. И что же? Даже помыслить об этом было нельзя… Но я все же наблюдала за тобой, когда ты не видел или разговаривал с Тилике. А еще то интервью, что ты никогда не запятнаешь себя связью с расово-неполноценной… — она вдруг усмехнулась, — Я помню ты давал много интервью в те годы, и каждое я читала. Я знала наизусть твое расписание, даже могла предвидеть распоряжение, которое ты бы мог дать Тилике… — помолчав с минуту, она вновь заговорила, — Я сохранила твоего Кафку. Тот роман, что ты мне дал еще в лагере. «Превращение». Тебя он не особенно впечатлил. Помнишь, ты мне сам об этом рассказывал, когда я прибиралась в твоем кабинете? Ты сказал, что это твоя благосклонность… Тогда ты дал мне надежду. Совершенно призрачную, конечно, но я поверила. А после твое предложение… Да, я хотела бежать, это был мой шанс на спасение, потому что между нами решительно ничего не могло быть, сколько бы я не тешила себя химерами. Жить в твоем доме и знать, что ты считаешь меня расово-неполноценной… Нет, Клаус, гордость даже тогда, в таком положении, не позволила мне. Да, когда я пришла к тебе и согласилась на предложение… — она вдруг зажмурилась и ее губы предательски задрожали, — до недавнего времени я и себе не признавалась… Но я была юна, что уж таить? Даже в подобных обстоятельствах мне хотелось. И если тогда я все решила, мы бы не увиделись никогда после побега, по моему разумению, то я могла… не таиться. И забыться ненадолго с тобой, как мне и страстно хотелось. Несмотря ни на что, ни на наш несчастный брак и последующие обстоятельства, что нас разлучили, все же я рада, что ты был первый.       Ягер с чрезвычайным вниманием выслушал, боясь что-либо упустить, но в конце, почти на последних ее словах, он совсем осовел, и голова его закружилась. Анна рассказала сумбурно, что-то не договаривая и все еще тая в своем сердце, он чувствовал, но, собрав остатки сил, Ягер прильнул к ней и взял в руки ее печальное лицо.       — Анна, скажи мне, еще тогда, еще в S III? — начал он судорожно, все ближе приближая к себе ее лицо, — Ты почувствовала?       — Клаус, прошу тебя… — устало всхлипнула она, — и так тяжко признаваться…       — Пожалуйста, любовь моя, мне нужно знать…       Анна прикрыла глаза и по ее щекам вновь полились слезы. Она кивнула.       — О, Клаус, неужто ты сам не понимаешь?.. Если б я не любила тебя, то было бы мне так больно от твоих измен и унижений? Что мне стоило изменить назло или принять предложение Краузе и предать тебя? Или хоть теперь забыть, будучи замужем за другим…       Ягер молчал, еще пораженный и лишь утирал ей слезы. Анна потупила взгляд, сгорая от стыда и презрения к себе. Чувства захлестнули ее, однако грудь словно стала свободнее, и теперь Анна могла полностью вздохнуть. Гордость зудела от такого откровенного поношения, но облегчение вмиг усмирило ее.       Ягер лишь с сожалением и скорбью глядел на нее, но сказать ничего не мог. Да и какие здесь можно было подобрать слова, рассуждал он после, а потому сделал то единственное, что было в его силах — потянул к себе и зацеловал. Анна не сопротивлялась, скорее, не ожидала и шумно выдохнула. Ягер целовал ее мокрые от слез щеки, нос, спускался на шею и лишь порой касался губ, но осторожно, почти невесомо. Анна невольно потянулась к нему и обвила его шею, пальцами дотягиваясь до затылка и поглаживая волосы. Ягер на мгновение остановился, с затаенным желанием заглядывая в ее сверкающие глаза. Она сама поддалась к нему, крепко целуя его чуть приоткрытые губы. Она целовала, как кого-то родного, утерянного и вновь приобретенного, без страсти и трепета, как бы сделала любовница, коей Анна никогда не была. Она была кем-то иным, и Ягер понял это лишь теперь, после поцелуя, когда Анна смущенно потупила взгляд, а он без слов прижал ее к себе. Она была тем недостающим осколком его сердца, из-за которого Ягер чувствовал, наконец, себя обретенным.       — Может, мы когда-нибудь простим друг другу?.. — прошептал он, крепко удерживая ее за плечи.       — Ты веришь в невозможное? — улыбнулась она и, подняв голову, вдруг серьезно добавила, — Я тоже.

***

      Стояло еще утро, но Ягер был без сил. Он не хотел отрываться от нее ни на минуту, но Анна все же уговорила его лечь, пообещав остаться подле. Болезнь еще не прошла с его тела, и она боялась ухудшения, несмотря на заверения его о своем полном здравии. Насколько она помнила Ягер никогда не жаловался на свое состояние, даже когда оно было совсем плачевным. Анна с удовольствием помнила такие детали о нем и не восхваляла себя за острую память, поскольку как бы она что забыла о нем… помнила еще с S III, помнила каждую его морщинку еще с того времени и теперь, наблюдая за ним, могла найти любую.       — Теперь их стало больше, — констатировала она, оглядывая его лоб.       Ягер не смог заснуть и лежал в скуке, пока Анна не прилегла к нему. Теперь это выглядело совсем обычно, будто было привычно: она положила голову ему на грудь, трогала шрамы, а он целовал ее так часто, как хотел.       — А ты совсем не изменилась… — улыбнулся Ягер, поглаживая ее волосы, — титул тебе к лицу.       — Не напоминай, прошу тебя…       — Почему? Ты достойна быть герцогиней. Я слышал в Германии уже слагают легенды о милосердной благодетельнице Брауншвейг.       — Мне не нужен титул, чтобы быть герцогиней. Твой отец воспел во мне благородство, которое презирает Фредерика. Но ей не дано понять… Раньше я негодовала и думала об ее глубоких чувствах, которые она наверняка скрывала, но… жестоко обманулась. Их никогда не было. У нее есть лишь одно желание — власть.       Ягер с вниманием слушал и задумчиво улыбнулся:       — Отец так бы гордился тобой… Ты стала для него тем сыном, которым мне уже никогда быть.       — Ты сравниваешь себя со мной? Не надо. Не знаю, как бы я поступала, если б прошла хотя бы крупицу того, через что прошел ты в детстве. Я никогда не знала отказа в любви, а ты, — она, замолчав, нежно провела по его макушке и уткнулась ему в шею, — ты ничего этого не видел. И как же тебе относиться к отцу? Прости его теперь.       — Мне его прощать? Я ужасный сын…       — Нет, — оборвала Анна и, приподнявшись на локтях, взглянула на него, — твои недостатки, как сына, это его упущения, как отца. Прости его за это.       Ягер долго глядел на нее с полыхающим желанием, и она, поняв, улыбнулась и осторожно поцеловала его.       — Однажды станет легче…       — Когда?       — Этого никто не знает, но легче станет обязательно. Ты простишь себя и будешь жить дальше…       — Без тебя?       Анна потупила взгляд и вздохнула. Они избегали подобных вопросов, но не коснуться их было невозможно. Оба понимали сложившиеся вокруг них обстоятельства и ее обязательства, однако призрачная химера, обретенная надежда и спокойствие тяготили их нестерпимо.       — Я не могу, Клаус…       Ягер знал ее ответ, но смел надеяться. Лишь это ему и оставалось теперь.       — Ты любишь его?       Анна закусила губу и невольно нахмурила брови. Любой ее ответ сделал бы ему больно, поэтому, вздохнув, она поразмышляла с минуту и выпалила:       — Нет. Но он мой муж. А я герцогиня. И что бы я не чувствовала к тебе, я…       — Но тебе плохо среди них. Ведь так? Это же невыносимо всю жизнь играть герцогиню, как в какой-то постановке. Что тебя удерживает? Я понимаю, теперь ты привыкла к обожанию общества, но я буду любить тебя сильнее, чем они способны…       — Клаус… — осекшись вдруг, Анна подавила в себе волну горечи и вздохнула, — я лишь разменная монета в игре Фредерики. Она хочет власти, такой, до которой может дотянуться, а я — ее инструмент. Если я ослушаюсь, она найдет тебя. Она уже подозревала, что герр Вайс со шрамами на правой щеке — это ты. Я пыталась соврать, но вряд ли я ее разуверила…       — Ты боишься ее? — изумленно спросил он, усмехнувшись, — Эту старую ведьму? Одно твое слово и она мертва.       — Клаус…       — Шрайбер все сделает. Так, что никто не заметит. Тем более смерть в ее возрасте — не редкость.       — Довольно! Хватит. Ни ты, ни Шрайбер никого не убьете.       — Очень жаль, — обиженно буркнул Ягер, — я ведь еще приметил Кристиана…       Анна впилась в него ледяным взглядом и фыркнула. Ягер усмехнулся, обрадованный произведенным эффектом, и, погладив ее по волосам, уложил к себе на грудь. Несмотря на свирепый вид, Анна легко поддалась и, как показалось ему, прильнула с удовольствием.       — Любовь моя, если ты уйдешь, я погибну… — прошептал исступленно он и приблизил ее лицо к своему, — я не могу потерять тебя еще раз.       Анна опустила глаза и часто проморгала, однако слезы все же скатились по ее щекам. Подчинившись внезапному импульсу, она мягко коснулась его губ. Ягер ответил страстно, не таясь и не скрывая своего бушующего вожделения, которое, точно болезнь, передалось и ей. Она пылко целовала его огрубевшие шрамы и вновь вернулась к губам.       — Анна, у нас ведь есть лишь этот день, верно? — спросил Ягер, и Анна различила в его голосе тоску, — А завтра уже ехать…       — Да, Клаус. Но у нас еще есть сегодня…

***

      Они мало говорили и не спали почти всю ночь: Анна лежала у него на груди, а Ягер поглаживал ее волосы. Порой одолеваемая полыхающими эмоциями, она поворачивалась к нему и целовала. Ягеру было тяжело себя сдержать, и его порывы всегда оказывались резки и горячи, однако Анна с благодарностью принимала их, обрадованная его прежней страстностью. И глядел он необыкновенно, так, как никто. В этом его взгляде выражалась вся его безусловная любовь к ней с примесью болезненной вины, разочарования и обиды. У нее не хватало сил противиться внезапно нахлынувшим чувствам, и она вновь и вновь поддавалась к нему. Особенно ей полюбилось целовать его шрамы; ей отчего-то казалось, что от каждого ее поцелуя они станут меньше.       Ягер же не смел требовать от нее ласки, хоть и сгорал от удовольствия всякий раз, когда она прикасалась к нему, а потому скромно ограничивался поцелуями ее рук. Анна всегда улыбалась, когда он зацеловывал ее ладонь, и целовала в ответ крепче и нежнее. Так они провели оставшийся день и ночь: рассматривая и целуя друг друга. Времени насытиться и запомнить любимые черточки не хватало, и вскоре наступил следующий рассвет. Они заснули ненадолго, даже этого не заметив: первая задремала Анна, после детской немецкой песенки, которую отчего-то вспомнил Ягер и напел, а после заснул и он, слушая ее размеренное дыхание.       Проснулись же они от резкого и громкого звука. Ягер, по заведенной еще в солдатские годы привычке, вмиг распахнул глаза и приподнял голову, пока Анна ежилась от неприятного звука.       — Герр Вайс, Вы у себя? — послышался мужской голос по ту сторону двери.       Расслышав знакомый голос, Анна стремительно села на постель, непонимающе глядя на Ягера.       — Герр Вайс? — вновь сказал голос, и Анна, уверившись, округлила глаза.       — Это Кристиан… — отрешенно прошептала она и шумно сглотнула.       — Что он здесь делает? — тихонько спросил Ягер, встав с постели, и подошел к стулу, на котором висела его рубашка.       Анна задумалась на мгновение, совершенно в замешательстве, а после, словно что-то вспомнив, напряженно прикрыла глаза:       — Я звонила ему утром второго дня, когда еще ливень нас не обесточил…       — И ты сказала ему адрес? — почти с укором спросил Ягер.       Она опустила голову, чувствуя себя идиоткой, и выдохнула.       — Да… Я хотела, чтобы он забрал меня… И, верно, он приехал только теперь… Боже, как я могла забыть?       — Ничего, — ответил возбужденно Ягер и, подойдя к ней, взял за руки, — все будет хорошо, любовь моя.       — Какой позор… — с отвращением выпалила Анна, — еще и тебя втянула.       — Я рад втянуться, — улыбнулся он ободряюще и поцеловал ее в нос.       Продолжавшийся грубый дверной стук стал раздражать Ягера, и он, отправив Анну в ванную, тяжело вздохнул, еле борясь с желанием разорвать Кристиана на части и пошел открывать дверь.       — Герр Брауншвейг? — сыграл сонное удивление Ягер, — Что Вы здесь делаете?..       Кристиан стоял на пороге его номера с потерянным выражением, но в великолепном костюме, подходивший в тон его глаз. Ягер вдруг подумал про себя, что в модном отношении совершенно проигрывает нынешнему супругу Анны и отчего-то огорчился.       — О, герр Вайс, наконец-то! — обиженно воскликнул он, — Почему Вы так долго не открывали?       — Который час? — недвусмысленно намекнул Ягер и заметил его смущение.       — Ах, да, простите, но… право, я так волнуюсь. Где Анна? Она звонила мне позавчера и просила забрать, но потом этот ливень, ехать решительно было нельзя, а теперь я не могу ее найти. Вы знаете, где она?       — Не имею ни малейшего представления, — Ягер, внезапно разгневавшийся, вложил в свои слова всю язвительность, данное ему и ядовито растянул губы.       Я-то знаю, где твоя жена, подумалось ему ехидно и он остался доволен собой.       — Но куда же она могла деться? — раздраженно спросил Кристиан, не заметив сарказма Ягера, — Право, мне бы скорее ее найти и уехать из этого нелицеприятного места…       — Отчего же? Или Вам не по нраву местный колорит?       Ягера было не остановить. Если б был рядом Тилике, он бы непременно сгладил углы, которые, напротив, Ягер лишь обнажал, но его не было, что лишь ободрило.       — Как Вас понимать? — насупился Кристиан.       Ягер был доволен как никогда. Он желал поддеть его сильнее, но пожалел чувства Анны, которая, верно, все слышала.       — Знаете, — начал Ягер деловито, — я думаю, герру Бергману, владельцу, что сидит в приемной, наверняка известно, где Ваша… — он осекся, осознав, что не в силах произнести слово «жена», обращенное к Кристиану, и, вздохнув, поспешно добавил, — герцогиня.       Он недоверчиво покосился на него и приподнял брови.       — Герр Бергман? Странно, но я никого не видел на входе…       — О, верно, он отошел по неотложному делу и уже вернулся. Он мужчина расторопный, как я слышал. Он наверняка Вам поможет.       Ягер неслышно скрипнул зубами в недовольстве от надоедливого посетителя и, как только Кристиан кивнул и отошел на шаг, тотчас закрыл дверь.

***

      Пока Кристиан спустился на первый этаж к герру Бергману, Анна успела выскользнуть из номера Ягера в свой и переодеться в пижаму. Она с содроганием и колотящимся сердцем ждала стука в свою дверь и сожалела, что не поцеловала Ягера напоследок. Разумеется, ей взбрела совершенно дикая мысль вернуться и все же поцеловать его, но Кристиан мог появиться в любую минуту… Однако мысль, что Кристиан все же мог застать ее с Ягером отчего-то чрезвычайно разжигала бурю злорадства в ее сердце. Ведь Кристиан и не догадывается о моей осведомленности его похождений, подумалось ей и вскоре Анна услышала стук в дверь. Она подождала пару мгновений и лениво поплелась открывать, изображая сонный вид. Открыв, перед Анной возникли встревоженный Кристиан и удивленный герр Бергман со связкой ключей в руках.       — Я же говорил Вам, герр Брауншвейг, что Ваша супруга никуда не выходила. Даже вчера на завтраке ее никто не видел, — продолжал герр Бергман занимательно, отчего Анна хоть и зарделась от подробностей в тревоге, но все же улыбнулась.       Кристиан раздраженно кивнул и отмахнулся от герра Бергмана, как от надоедливой мухи. Он не любил людей низшего сословия, порой даже презирая их, а потому часто позволял снисходительный или повелительный тон. Анна фыркнула.       — Да, благодарю, герр Бергман, — недовольно рявкнул он.       Герр Бергман кивнул и удалился, как показалось Анне, с обиженной миной.       — Почему ты не открывала? — возмущенно спросил Кристиан, войдя в ее номер.       — Я спала. Все ночи здесь не могла заснуть, а вчера сон так и одолел…       — Почему не могла заснуть? — улыбнулся ласково Кристиан и, подойдя к ней, обвил ее талию, — Из-за меня?       Анна с досадой поняла, что теперь не в силах играть известную — и ненавистную — ей роль герцогини, а потому безупречная улыбка далась ей с невыносимой тяжестью.       — Да…       Кристиан наклонился к ней и поцеловал. Анна, не ожидав, ответила слабо, даже боязливо.       — Что с тобой? — заметив ее вид, нахмурился он, — Ты не заболела?       — Нет… Я… я еще сонная.       — Ну, что ж, моя дорогая соня, собирайся скорее, я увезу тебя из этой дыры в наш уютный уголок.       От его слов ее так и полоснуло по сердцу, однако, вздохнув, побрела в ванную. Закрыв за собой дверь, Анна желала во все горло закричать от нахлынувшего на нее негодования, но с силой зажала рот руками и горько заплакала.

***

      — Ты готова, дорогая? — устало спросил Кристиан, сидя на кресле и читая газету, — Здесь решительно ничего интересного…       Анна, всегда пунктуальная и уверенная в собственных силах, была сегодня рассеянной и медлительной. Она собирала вещи с неохотой и вяло выбрала сегодняшнее платье. Кристиан не торопил ее, терпеливо ожидая свою супругу, отдавая должное женщинам в их подготовке к выходу. Однако тянуть ей было уже невозможно, и Анна, поправив платье, оповестила его, что готова.       — Прекрасно! — улыбнулся он и подошел к ней, — Наконец, мы уедем отсюда. Милая, почему ты такая грустная? Так тоскуешь по дому? Ну, ничего, все уже закончилось, и мы уезжаем.       Анна кивнула и ободрено осклабилась в ответ, хотя ей вновь хотелось закричать.       — О, нужно не забыть попрощаться с герром Вайсом, — напомнил он и, подойдя к телефону, вызвал горничную.       Вскоре появилась она и забрала чемоданы. Кристиан распорядился положить их сразу в багаж, чтобы, по его словам, не терять ни минуты. Анна молчала и лишь улыбалась, похожая на красивую заведенную куколку.       Хоть она всем сердцем не желала видеть Ягера и не потому, что вновь воспела оду своему титулу, а единственно, чтобы вновь не обжечься об его ледяной взгляд. Анна была уверена, что он ни единым намеком не выразит сожаления, покажется лишь равнодушным, как и тогда при их встрече в Гаасбеке.       Когда Кристиан постучал в его номер, этот стук раздался у нее в сердце. А когда Ягер открыл, то у нее и вовсе перехватило дыхание, однако ее выражение оставалось благодушно-ровным. Кристиан тут же рассыпался в признательности о кратковременной заботе Ягера и его потраченном времени. Разумеется, по заветам этикета, Кристиан с радушием приглашал его к ним в Берлин или Брюгге. Ягер, конечно, держал лицо и благодарил в ответ на такие щедрые приглашения, однако взгляд его был тревожен. Анна, заметив знакомую печаль в синих глазах, с усилием подавила порыв слез и необыкновенной нежности к нему. Когда Кристиан закончил пустое светское прощание, требуемое этикетом, Ягер впервые с их разговора перевел взгляд на Анну и, долго рассматривая ее, наконец, проговорил:       — Прощайте, фрау Брауншвейг.       От его печального, но удивительного ровного голоса Анна, не скрывая, мученически прикрыла глаза и тяжело выдохнула. Только ей одной было известно, что творилось тогда у нее в сердце, которое, как ей казалось, вскоре совсем перестанет биться. Однако сил все же хватило на последний вздох, на котором она и прошептала:       — Прощайте, герр Вайс…