Flowers Grow Where I'm Laid to Rest

      Мама научила Тарталью ценить воспоминания. С некоторыми, она считала, следует обращаться особенно осторожно.       — Я хочу стать великим воином!       — Милый, — он жмурится, когда ее хрупкая ладонь порхает над его покрасневшей щекой, — ты уже великий воин. Для меня — всегда им был.       Мама осталась в почерневшей от времени шкатулке — ей тоже подобало оказаться там, — где хранятся все его воспоминания.       Но каким было последнее?       Юпитер. Нож. Сказитель.       — С…       — Молчи, — грубо прерывает клон Дотторе и надавливает кончиками пальцев на шов на животе Тартальи. Отвратительно. Чайльд морщится, когда понимает, что Дотторе точно ковырялся в его внутренностях, прежде чем зашил его. — Кто тебя вспорол? Здесь побывала изящная и легкая рука. Помимо моей, конечно.       — Ты ублюдок, — хрипит Тарталья и трет глаза, отвыкшие от едкого света. Ослепительно белые стены, металлические крюки и резные столбы. Кабинет Дотторе во Дворце. Значит, Скарамучча тоже Дома. Облегчение накатывает на Чайльда успокаивающими волнами. Сквозь пелену прошедшего боя он пытается приподняться, но твердая рука надавливает на его грудную клетку и возвращает в постель. Затылок утопает в пуховой подушке.       Вспышка удовольствия от решенной загадки озаряет лицо Дотторе.       — Я никому не расскажу ваш красивый секрет, — начинает Доктор. — Сейчас я слишком занят для сплетен. Но, вероятно, через несколько дней весь Дворец будет знать о подвиге маленького забияки.       Чайльд тихо сопит, не то чтобы функционирующий после лекарств. Черт знает, что ему подмешал Дотторе.       Мысли Тартальи следуют холодному течению, и он, выжидая, ловит одну из них: у него напрочь отсутствует беспокойство насчёт того, что Синьора начнет унижать его за проявление слабохарактерности.       Привычное дело.       (Когда Чайльд только вступил в ряды Фатуи, он запутался в катакомбах Дворца, и Пульчинелла искал его целую неделю. Синьора никогда не давала ему забыть об этом, подговаривая Панталоне устраивать Тарталье квест в катакомбах на каждый его день рождения. Причем из раза в раз становилось сложнее. Он и думать не хочет о том, как им это удается.)       Желание рассказать об этом Сказителю сворачивается в теплый комок где-то в легких. Тарталья тихо усмехается.       — Дотторе?..       — Наш милый друг спит в своей комнате. Спицы украшают его левую руку изнутри, — делится Доктор, потакая заинтересованности Тартальи. Он кормит его маленькими порциями, в конце концов бросая ему целую тушу. Если оставить хищника недовольным, есть шанс, что ты сам станешь его пищей — жизненный опыт Оригинала вбит в клона. — Я был рад поиграть в кукольника. Его образ стал гораздо злее. Я думаю, скоро Скарамучча достигнет своей цели.       — Какой цели?       Дотторе наигранно вздыхает и складывает пальцы на коленях, обтянутых серыми брюками.       — Наш забияка жаждет обрести сердце.

❀❀❀

      Во сне черты лица Чайльда разглажены до нежных линий. Веснушки на его носу побледнели. Скарамучча не понимает, как они продолжают существовать в морозном климате Снежной. Мальчик сидит на краю постели Тартальи и смотрит на него широко раскрытыми глазами. Он едва моргает, а когда делает это, то на миг воссоздается сцена в комнате Чайльда. Сказителя ничто не пугает.       Причинять Тарталье боль было приятно. Мальчик действительно ни капли не жалеет о содеянном. Кажется, даже Кабукимоно — яркое пятно среди простых кузнецов — поощряет его выбор. Кабукимоно всегда славился своей неординарностью.       Задумавшись, Сказитель не замечает, как его неповрежденная рука ложится на щеку Чайльда, слегка сжимая в ведомом только для Кабукимоно одобрении.       — Странник.       Тарталья даже не скрывает самодовольства.       — Я знал, что ты снова придёшь ко мне.       — Я проверял, не умер ли ты здесь. Дотторе сказал, что тестировал на тебе новый препарат. Видимо, поэтому ты проспал неделю.       Вымученный стон слетает с губ Тартальи. Он ругается себе под нос, коротко дёргая губами. Скарамучча пристально следит за этим движением.       — У тебя синяк на плече, — шепчет Чайльд, на этот раз медленно разделяя слоги. Его горло пересохло, и любая речь даётся с трудом. Как раненая птица, Тарталья с трудом отрывает голову от подушки. На его второй щеке, не приласканной ладонью Сказителя, отпечатан сон. Покрасневшая кожа забавляет Странника, и он щипает ее, добиваясь недовольного мычания.       Скарамучча боковым зрением ищет метку, которую в борьбе оставил ему Тарталья — шрам, высеченный настоящим воином. Смущение от прав, заявленных на него, ползет змеей и закрепляется слева.       Неудобная форма, привезенная из Фонтейна, не скрывает фарфоровую кожу Кабукимоно. Мальчик, одетый в едва ощутимую на коже рубашку, обнажающую его ключицы и сползающую с плеча, не позволяет Тарталье думать о ком-то еще, кроме него. Возможно, Странник не был щенком, а Чайльд все-таки заинтересован в нем.       Эй! Смотри и прими свою погибель. Смотри и разожги войну в своем сердце. Рассорь надежды, раскроши мечты.       Милый, укажи путь Божеству, сбившемуся с траектории своего предназначения.        — Дотторе сказал, что обычно он принимает людей другой комплекции, — объясняет Сказитель, почему он выглядит так необычно и совсем не грозно. Его глаза — стёкла гроз Сэйрая — непроизвольно закатываются.       — А по-моему, тебе идёт.       Скарамуччу догоняет тень волнения, пламя гнева, который он не может оправдать. Эмоция, отроду не предназначенная для него.       — Ты плачешь, — Яэ Мико ловит его за руку, когда он пытается убежать. Кажется, даже бабочки перестали шептаться. Брошенный прототипом клинок холодит траву, отражает росу, в конце концов решает его судьбу.       — Я не плачу! — создание со слишком человеческой душой падает на колени, пораженное чувством ненужности. Яэ Мико недовольна им. Тогда что скажет мама?       — Ты странный, Чайльд Тарталья.       — Неправда, — возражает он. — Я такой же, как и ты.       Сказитель бездумно скользит рукой к его затылку и сжимает растрепанные волосы: — Сравнение с Мельпоменой говорит всё за себя.       — Значит, если ты Мельпомена… — заглядывает в каждую комнату воспоминаний. Ищет то, в котором чертовски нуждается, чтобы не оказаться дураком. — Я Ахелой.       Кабукимоно доволен. Он заслуживает высокопарных сравнений.       — Ты хочешь мне что-то предложить? — Сказитель не спрашивает, утверждает. Грубость больше не ощущается чем-то непривычным. Чужим — да, но не новым.       — Не сегодня. Лучше уходи.       Скарамучча видит переломанный рог на голове Тартальи и чувствует себя сопричастным к этому.       В ком ты так отчаянно нуждался, но был повержен, Чайльд Тарталья, Одиннадцатый Предвестник Фатуи?       Не во мне. Не в Кабукимоно.       Сказитель царапает его зубастым взглядом, и Тарталье кажется, что рана вновь кровоточит. На повязке ни следа крови.

❀❀❀

      В Лиюэ наступает третья осень, с тех пор как Тарталья оставил гавань позади. Однако Чайльду всё также продолжают приходить письма оттуда. Он вспарывает одно из последних, скрываясь в горах Хребта. Восхищение съедает изнутри.       Яшма выпадает из конверта и теряется в густых сугробах, засушенный иназумский кровоцвет растворяется на поверхности снега. Моракс снова надурил его.       Он не собирается навещать его, а если и сделает это, то скорее останется истекать густым элементальным маслом, которым смазывает шарниры Грязного Наследия.       Моракс убьёт его, как только Тарталья ступит на его земли.

      «Дорогой друг, прощу прощения за непозволительную грубость, но я слышал, ты заинтересовался Великим государством Гроз и Молний. Ступай к берегам Владений каменного леса Гуюнь и отправляйся на Ватацуми, затем в Татарасуну. Ты найдешь ответы на свои вопросы в руинах бывшего истока кузнечества…»

      Чайльд опускается на колени, его плащ простирается безжизненной тропой на неровной горной поверхности. Чёрный мех щекочет шею, и Тарталья подцепляет стебель кровоцвета — всё, что осталось от диковинного растения. Он обращает цветок в пепел одним сжатием руки. Письмо дрожит на режущем дыхание ветру, и Тарталья без жалости отпускает лист с печатью Архонта.

«Желаю счастливых приключений.

Твой старый приятель М.»

❀❀❀

      Дожди в летний период считают привычной погодой для Иназумы. Соломенная шляпа Тартальи давно уже промокла, традиционное одеяние скользит по влажному телу. Чайльд принимает позу лотоса, сидя у святилища в заброшенной деревне Хиги на острове Ясиори. Он только что расправился с самураями, и теперь на его одежде появились оборванные нити, дефекты, не подлежащие восстановлению. Но Тарталья спокоен, его осанка прямая и статичная. В конце концов он помнит, зачем сюда прибыл.       Когда Чайльд доплыл на самостоятельно сооруженной лодке до Иназумы и повстречал старушку, которая дала ему кров и одежду, его позабавили гэты. Они добавляли ему роста, и Тарталья выглядел в них несуразно. Старушка жила в Ватацуми, а Чайльд переплыл пол-океана, чтобы оказаться в Иназуме.       На Ясиори он ненадолго. Ему нужно собрать немного еды и веток, чтобы зажечь костёр в одном из промозглых каменных домов. Через день он планирует дойти до Ущелья Мусодзин.       Чайльд встает, даже не отряхивая одежду; красные листья вьются под его ногами, шелестят над головой. Тарталья разбито улыбается, когда один из них приземляется ему на макушку, влюбленно приглаживая намокшие волосы.       Это напомнило ему кое-что.       Оставив соломенную шляпу подле святилища, Тарталья отправляется к воде, чтобы наловить рыбы.

❀❀❀

      На острове не остается ни одного самурая или похитителя сокровищ. За неделю нахождения на Ясиори Тарталья убивает всех.       Он читает все таблички, особенно старые, с выцветшими словами; каждый свиток, что находит в пустых домах, меж густых деревьев и ягодных кустарников. Любой источник информации высоко оценивается им.       А когда Чайльд не занят поединками с хиличурлами, он смотрит на небо и разглядывает созвездия. Каждую ночь Нарвал плещется в окружении звёзд, сверкая здоровым рогом. Совсем рядом с Нарвалом танцует Пилигрим. Шумно разгоняет соседние звёзды, как истинный ревнивец. Тарталья широко улыбается этой догадке, и на дне его глаз сама нежность добывает цветастые водоросли. Цветастые, как витражи во Дворце. Чайльд натыкается на дыру, сотворённую тоской, в своей груди.       Это их сцена, их вселенная. Тарталье всего лишь нужно отыскать, где теплится печальное колыхание занавеса.       — Юноша! Подожди, — окликает его мужчина, выглядящий хуже, чем сам Тарталья: на нём штаны, разорванные на коленях, обувь отсутствует, а тощее лицо выдаёт в нем человека, погрязшего в нищете.       Чайльд наконец-то вспоминает, чему Царица научила его — мстить за тех, кто дорог сердцу.       — Здравствуйте, — он делает поклон, смущая путника. — Я впервые в Иназуме. Кажется, я заблудился, — Тарталья неловко чешет затылок. — Не подскажите, как я могу добраться до Татарасуны?       Ложь во имя блага. Она оседает на кончике языка Тартальи, и он охотно проглатывает её. По крайней мере, неправда вкуснее грусти.       — Я провожу Вас, — отвечает мужчина. — Я как раз направляюсь туда.       Тарталья единожды хлопает в ладоши и ступает вперед, зовя за собой.       Я знаю, кто ты. Я вижу тебя, я знаю твоих предков.       На этот раз, Микоси, ты встретишься с моим клыкастым клинком. С моим твёрдым характером, грубой рукой, не такой, как у элегантного Кабукимоно.       Микоси, сентиментальная Кукла, чей плюмаж давно уже оставлен на острове среди белых волн, живёт в моём опьянённом разуме.       Я уверен — я исцелю его душу.       Они доходят до пляжа и останавливаются в ветхой хижине. Павильон «Сяккэи» ожидает впереди.       Прежде чем Тарталья отправится на его поиски, ему нужно закончить два томимых справедливостью дела.       — Я сын простого рыбака, — позже говорит Чайльд, согревая руки над костром. — Мне близка тяжёлая работа.       Мужчина кивает, устраиваясь на подстилке из сена. Он охотно рассказывает о себе, когда Тарталья задаёт ему соответствующие вопросы. Попутчик Чайльда, сам того не замечая, выдаёт ему грязные секреты своего клана.       Клана, от которого ничего и никого не осталось. Кроме человека, сидящего напротив Тартальи.       — Нагамаса исчез очень-очень давно. О нём мне известно мало, но то, о чём я знаю, откликается в моём сердце.       Судьба безымянного создания обрушилась, когда он позволил клинку выскользнуть из своих хрупких пальцев, а боли оглушить его слишком человеческую жизнь.       Тарталья рисует на песке солдатика с незаполненным пространством на месте сердца. Ему видится, как дальний родственник Микоси Нагамасы засыпает, покрытый кровью Кацураги.       Очередная ночь, в тишине которой Тарталья разглядывает небо. Он вышел из хижины, когда Микоси затих и его дыхание стало едва различимым на фоне всплесков волн и природного скрежетания.       Чайльд снимает рабочую рубашку и брюки, чтобы по пояс зайти в воду. Его тело изгибается античной арфой при каждом движении. Тарталья плывёт до тех пор, пока хижина не приобретает бледное очертание под дрожащим светом луны.       — Как тебя зовут? — в голосе кузнеца ощущалась филигранность и осторожность.       — У меня нет имени, — смущённо ответил мальчик, мотая головой из стороны в сторону. Его фиолетовые длинные волосы касались алых кленовых листьев на заблудшей земле. Золотое перо, подаренное матерью, покоилось под самым высоким клёном.       Бурлящая злость и жажда мести берут верх над Тартальей. Он воюет за брошенную Куклу, преданного Кабукимоно и деструктивного Сказителя. Он умирает за них всех.       Нарвал на небе нанизывает Пилигрима на свой рог, когда вернувшийся в хижину Чайльд хватает клинок, которым обычно самураи вспарывают себе животы или дерутся друг с другом насмерть.       Выкованная печать мастера Нагамасы обнажает прошлое.       Убивать Микоси приятно. Чайльд убил бы его вновь, если бы Кабукимоно попросил его об этом.       Под малиновыми лучами рассвета Чайльд смывает кровь с рук и закапывает Микоси туда, откуда они днем ранее достали старинный клинок.       Скарамучча действительно разжег войну в Тарталье, и теперь у него нет выбора, кроме как выйти победителем в этой схватке.       Отныне Кабукимоно свободен.       Принципиальный адъютант Кацураги наконец встретился со своим другом. В одной руке он держал золотое перо, объятое обещаниями и огнём горна Татарасуны, а другую протянул в немой просьбе пожать ее.       Забрав клинок себе, Тарталья направляется в место, где когда-то опечаленная Кукла-скиталец нашла свою третью семью. Чайльд ни о чём не жалеет.

      

❀❀❀

      Первые три дня на Ватацуми проходят незаметно. Тарталья, успев сблизиться с местными жителями, кажется, понимает, почему Скарамучча больше не возвращается на Родину.       Старушка облокачивается на трость, и ее лицо делается приветливым и свежим.       — Аякс, золотой, ты не устал? Мой дом не так уж и нуждается в починке.       Здесь слишком добрые люди. Сказитель больше не желает верить в них.       — Госпожа Судзуки, — Чайльд протягивает женщине спелый закатник, — мне не в тягость укрепить стены и заделать крышу. Это сущие мелочи.       Мама научила его помогать нуждающимся.              Судзуки дует на закатник, счищая мелкую пыль.       — Говоришь, интересуешься историей Татарасуны? — она задумчиво вертит плод в руке. — Рассказать тебе предание про Микоси Нагасаки и Куклу?

      

      Тарталья на секунду колеблется, а затем кивает с небольшой улыбкой на лице. Такое выражение придаёт ему совсем юный вид.       — Присядь, Аякс, и внимательно слушай, что я говорю…

❀❀❀

      Острые шипы зарослей впиваются в кожу Чайльда, пока он перерезает лозы клинком, чтобы добраться до забытого миром пустыря. Это одинокая земля, впитавшая кровь и пламя, сладкие слёзы и разочарование. Тарталья останавливается перед её руинами: лишь пепел сопровождает его стеклянный взгляд.       Чайльд срубает часть деревьев, которые находятся поблизости. Он строит своё будущее, наслаивая доски друг на друга. Это долгий труд, и, возможно, прошедшие шесть месяцев из запланированных двенадцати — слишком большой отпуск для Предвестника. Но он не может по-другому.       Его тело поддерживает выносливость, всё также гибкое и ловкое. В нём не остаётся нужды во сне, но в те редкие моменты, когда Тарталье, объятому бессмертным светом низких фонарей, удаётся заснуть, он видит эфемерную фигуру на краю обрыва и пожилого крестьянина, собирающего траву наку.       Незнакомец произносит: — Вот как должны дышать люди.       Фермер пугается, что повстречал злого духа, и поспешно прячется за скалой.       В день, когда Чайльд стелет доски, сакура начинает своё цветение.       Силуэт говорит: — Чего ты боишься? Разве простой путник, вроде меня, может причинить тебе вред? Я просто пришёл навестить могилу друга.       Вскоре воцаряется тишина. Фермер выглядывает из-за скалы и видит, что фигура исчезла.       Во сне Тарталья задыхается, хватаясь руками за клинок.       На землю падает записка, и она тотчас промокает под дождём. На листке бумаги сформулированы три вопроса, а также ответы, которые не полностью написаны.       Цветы сакуры опадают, и Чайльд в последний раз проходится по окраинам Татарасуны, прячет кусочек древесины в карман и садится на порог хижины, засыпая, прислонив голову к стенам, как однажды это сделал Кабукимоно, прежде чем огонь объял его веру и преданность.

Если у людей есть сердца, почему они не боятся сердец других людей?

В силу своей неполноценности.

Как следует относиться к другим, осознавая их неполноценность?

…

Как можно стать человеком, не имея сердца?

❀❀❀

      В Павильоне «Сяккэи» Тарталья падает на спину, измождённый и всезнающий. Заснеженный клён убаюкивает его, и, устало изучая клетку сына Вельзевула, Чайльд замечает, что узоры на дверях подземелья напоминают ему узор на потолке в комнате Скарамуччи.       Спустя год линия шрама на животе Тартальи приобрела изнеженные очертания и выглядела красиво. Касаясь краёв метки, Чайльд будто ощущает вес тела Сказителя на своих бёдрах, нож и улыбку, посланную доброй Куклой.       — Мама? — горькие слёзы обрамляют срез скул Сосуда. — Эи! Пожалуйста! Я больше никогда не буду плакать, — вопреки словам божественная боль рисует снежинки на щеках ранимого Создания. — Я хочу вернуться к тебе.       Сосуд в неведении срывает полупрозрачные цветы, и слёзы его окрашивают их в красный цвет.       Где-то на поверхности острова Каннадзуки Нива находит необычное растение и называет его кровоцветом.       Я скучаю по тебе, Эи.       Пытаясь прогнать призрак чужого сна, Аякс говорит:       — Я скучаю по тебе, Куникудзуши.