Post servitium

Как только вечерняя проповедь подходит к концу, и затихает последний хор, из груди Нариндера вырывается облегчённый вздох. Бесстрастным взглядом он смотрит на то, как расходятся прихожане, один за другим покидая храм и вполголоса обсуждая сегодняшнюю молитву. Подождав, пока все уйдут, епископ бесшумно захлопывает тяжёлую книгу и срывает с себя ненавистную чёрно-золотистую мантию, надетую поверх его собственной, белой. Едва оставшись в ней, он спокойно выдыхает. Не верится, что этот день наконец закончился… Одним взмахом руки епископ заставляет горящие свечи погаснуть, после чего забирает с аналоя библию и покидает клирос, уходя через маленькую, неприметную дверь в дальнем конце залы. Он идёт по тёмным коридорам храма, бесшумно ступая по каменному полу, гордой осанкой напоминающий издалека фигуру светлого ангела. В отличие от остальных братьев-епископов, ему не нужен поводырь в виде свечи, ведь бог Смерти прекрасно видит в темноте. Заметив по пути небольшой проблеск света, льющегося из-за приоткрытой двери, Нариндер останавливается и мельком заглядывает в щель, гадая про себя, какому же это глупцу пришло в голову оставить дверь в келью открытой. Взору жнеца предстаёт его безмятежно спящий брат Шамура, чью комнату освещает лишь слабо подрагивающий от гулявшего сквозняка огонёк свечи. На прикроватном столике бог также видит несколько книг из их библиотеки, а ещё наполовину исписанный пергамент и перо. Как же это похоже на Шамуру — зачитался и уснул. Бог Смерти недолго засматривается на это трогательное зрелище, а затем в его алых глазах вспыхивают маленькие искорки лукавства. Тихо усмехнувшись, он шире приоткрывает дверь, бесшумно проскальзывая в келью и останавливается возле кровати. Какое-то время принц Алой Короны ничего не делает, любуясь безмятежным лицом спящего брата, но мысли, возникшие в его голове на тот момент, отнюдь нельзя назвать прескромными. Положив библию поверх других книг, он осторожно склоняется над телом спящего, почти с жадностью всматриваясь в родные черты лица. Проклятая чёрная роба с золотой вышивкой на груди, скрывающая под собой идеальное тело Шамуры, совершенно бессовестно манит к себе. Не удержавшись, бог Смерти протягивает руку, невесомо касаясь гладкой щеки, обводит большим пальцем контур губ, внутренне наслаждаясь полной беззащитностью брата. Но, стоит лишь кончикам пальцев прикоснуться к чёрной мантии — как к его горлу тут же прижимается серпообразное лезвие клинка. Мимолётный испуг, впрочем, проходит довольно быстро, и Нариндер усмехается про себя; да уж, у его брата, как всегда, отменная реакция — как истинный бог Войны, даже во время сна не расстаётся с оружием. А он явно недооценивал его… Тем временем хозяин кельи пробуждается от чуткого сна и бросает настороженный взгляд на гостя. — Ты что задумал, Нариндер? — интересуется он, с подозрением всматриваясь в рубиновые глаза брата, на лице которого сияет, не хуже того самого серпа, белоснежным оскалом хищная ухмылка. И как же опасно в полумраке блестят его острые клычки. — Ничего такого, о чём тебе стоило бы волноваться, дорогой Шамура, — сладким, мурлычущим голосом отвечает бог Смерти, аккуратно накрывая пальцами руку, сжимающую клинок, ненавязчиво заставляя брата отпустить смертельное оружие. Тот нехотя, но подчиняется. — Я ведь мог тебя убить. Это крайне неразумно и опрометчиво с твоей стороны — пытаться подкрасться ко мне спящему, — в спокойном тоне бога Войны нет ни капли сожаления, из-за чего кажется, что он бы и не сильно расстроился, если бы даже ненароком прирезал брата во сне. Лишь в чёрных глазах, как всегда, читается ясный укор. Эта его проклятая манера вечно поучать и увещевать неимоверно злит Нариндера, уже привыкшего бороться за звание старшего в их «дружной» епископской братии, в которой Шамура почти всегда держал верх, но сейчас всё изменилось. Да, может быть, в чём-то брат и умнее его, но уж точно не хитрее. Да и силы ему не занимать, но разве кто неуязвим перед косой Смерти? Верно. Никто. — Ты же знаешь, что не мог, — жарко шепчет принц Алой Короны и, вновь протянув руку, нежно касается щеки брата. — Ты позволишь? — хозяин кельи, устало вздыхая, немного подвигается в сторону, позволяя младшему пристроиться рядом. Нариндер, не медля ни секунды, тут же укладывается на койку и бесстыдно придвигается вплотную к брату, кладя чернявую голову ему на грудь. Чувствует, как брат, тихо вздохнув, обнимает его в ответ, отложив свой серповидный кинжал на прикроватный стол. Тепло. Мягко. Но всё ещё мало. — Люблю тебя, — чуть слышно шепчет жнец, пряча улыбку в бархатных складках чужой робы. Как же редко он говорит эти слова. Но ещё реже он говорит их другим епископам. А в особенности — ему. — Я тоже люблю тебя, брат, — так же тихо отзывается Шамура, проводя рукой по вороным волосам. Это вызывает безобидную улыбку у бога Смерти, но его истинные желания явно не ограничиваются простой братской нежностью; он жаждет большего. Гораздо большего. Чуть оттянув пальцем ворот братской мантии, Нариндер жадно прижимается губами к тёплой шее, целуя бархатную кожу. Чувствует, как вмиг напрягается тело рядом с ним, и слышит странный вздох со стороны бога Войны. — Нари… — в спокойном тоне Шамуры слышится некое смятение, которым бог Смерти немедленно пользуется, тут же оказываясь сверху, буквально прижимая тело брата к противно скрипнувшей кровати. — Нари, уже поздно, иди к себе… Не надо, прошу тебя, — тихо увещевает Шамура, пытаясь вразумить брата, но тот, глухо рыкнув, резко поддаётся вперёд и впивается в губы брата властным поцелуем. Тот, ошеломлённо распахнув глаза, инстинктивно тянется рукой к кинжалу, но жнец, словно предвидев это, резко перехватывает запястье, прижимая его к изголовью кровати. Кусает нижнюю губу, слыша приглушённое шипение брата. Наверняка, бог Войны сейчас мысленно проклинает его, но Нариндеру всё равно. Ведь он ни за что не намерен отпускать желаемое. Вдоволь насладившись этим поцелуем, он нехотя отрывается от столь желанных губ и опускает жадный взгляд на золотистый узор чёрной мантии, бессовестно маячивший перед глазами. Пожалуй, единственное достоинство этого проклятого куска ткани, так ненавистного принцу Алой Короны. — Нариндер, не смей, — предупреждающе клацая заострившимися клыками, шипит Шамура, напряжённо всматриваясь в глаза жнеца, горящие ярче, чем небесное светило в ночь Кровавой Луны. И в этой порочно-алой глубине давно пляшут маленькие бесята. — А то что? Убьёшь меня? — издевательски шепчет он, подёргивая ушами, и грубо кусает бьющуюся на шее вену. Шамура сдавленно стонет сквозь плотно сжатые зубы, до боли сжимая пальцы на чёрных волосах жнеца. Тот же, словно не почувствовав этого, медленно проводит кончиком языка по бархатистой коже, оставляя на ней мокрую дорожку. Кусает шею, ключицы, безжалостно вонзая острые зубы в кожу чуть ли не до крови, а после с наслаждением слизывает солёные капельки. Когтистые руки тем временем пытаются избавить старшего епископа от одежды, чуть ли не разрывая её в клочья. Добившись своего, жнец на мгновение замирает, любуясь поджарым телом хозяина Шёлковой Колыбели, и с хищной ухмылкой склоняется ниже, обводя горячим языком напряжённые ореолы сосков, а затем несильно прикусывает один из них. Слышит сдавленный стон и смеётся. — Всё ещё хочешь, чтобы я ушёл? — дразня, шёпотом интересуется принц Алой Короны, пристально всматриваясь в лицо брата. — Нари… — чуть слышно выдыхает Шамура, в чьих глазах вместо гнева теперь читается еле заметная мольба, а на нежно-фиолетовой коже выступает предательский румянец. — Да? — звучит сладко, слегка мурлычаще. Кошачье ухо, такое же чёрное, как и волосы хозяина, чутко подёргивается, стараясь уловить каждый звук, исходивший из уст хозяина Шёлковой Колыбели. Нариндер подозрительно сощуривается: почему же он не сопротивляется? Неужели готов смириться с тем, что его тело сейчас будет осквернено руками собственного брата? Это совсем не похоже на столь принципиального и мудрейшего бога Войны. Не станет он так просто мириться с чем бы то ни было. — Мы не можем сделать это… Ага, а вот и оно. Но всё же, немного не то, чего следовало ожидать. Нариндер слегка разочарованно вздыхает, но ему, несомненно, это даже отчасти нравится. — Не можем? О, да не смеши меня. Ты ведь не собираешься век прожить в обнимку со своим древним заветом*, усмиряя собственную плоть постом? — коварно щурясь, интересуется искуситель, выдыхая эти слова прямо в губы Шамуры. — Твоя вера не доставит тебе того наслаждения, которое могу доставить тебе я. Мой дорогой брат, — искушающе-сладко, почти любовно тянет он, облизывая кончиком языка чужие губы. Мягкий шёлк его белой мантии приятно скользит по груди хозяина Шёлковой Колыбели, а чёрные руки гладят, царапают, сжимают везде, докуда только могут дотянуться. Свежие укусы горят и кровоточат, и багровый язык жнеца с наслаждением слизывает густые капли, сопровождая всё это низким, утробным урчанием. Три алых глаза горят жаждой и решительностью, что ясно даёт понять хозяину Шёлковой колыбели, что бог Смерти не намерен останавливаться на этом. Чуть свесившись, он шарит рукой под кроватью, находя заветный пузырёк с маслом. Вылив немного елейной жидкости себе на пальцы, проводит ими по входу, а затем грубо проникает внутрь. Шамура шипит, морщась от не самых приятных ощущений, ощетинив множество своих паучьих антенн. Он слышит, как тихо шуршит чужая роба, и может лишь догадываться, что будет дальше. И оказывается полностью прав. Пристроившись между ног хозяина Шёлковой Колыбели, бог Смерти входит в него одним резким толчком, вырывая у того из груди судорожный вздох. На миг всё тело пронзает жгучая боль… но желание никуда не девается, а как будто становится лишь сильнее. Твёрдая головка надавливает на чувствительную точку внутри, значительно притупляя боль и доставляя незабываемое наслаждение. Шамура исступлённо стонет и раздвигает изящные ноги шире, полностью открываясь перед братом. Бог Смерти вжимается в него бёдрами, шепча что-то, похожее одновременно на извращённую молитву и любовное признание, заставляющее внутри что-то сладко и волнительно трепетать. Движения становятся более размашистыми и рваными, а томные вздохи перерастают в низкий, гортанный полукрик-полустон, сопровождающий пик этого порочного слияния. А затем всё заканчивается. Нариндер медленно отстраняется от истомлённого брата. Помогает ему привести себя в порядок: вытирает испачканную кожу, поднимает с пола потрёпанную чёрную мантию и небрежно набрасывает её на обнажённое тело. Прикасается губами ко лбу в целомудренном, прощальном жесте. А затем аккуратно встаёт с кровати и, забрав свою библию, направляется к двери, на ходу поправляя свою робу. Шамура лишь растерянно смотрит вслед удаляющейся фигуре. Нариндер, почувствовав на себе его взгляд, оборачивается. — Что? — он непонимающе хмурится. — Только не говори, что ждал, что я останусь. Ты ведь сам хотел, чтобы я ушёл. Не так ли? Глупый паук. Слова больно ранят в самое сердце, словно острые осколки льда. У бога Войны вырывается горькая усмешка, и он прикрывает глаза рукой. Стоило догадаться раньше, что жнец хотел лишь поиграть с ним, а не тешить себя наивными иллюзиями. Дверь тихо скрипит. Его брат замирает на пороге — это слышно по звуку — и в сердце на короткий миг зарождается робкий проблеск надежды… Но следующий звук закрывшейся двери свидетельствует лишь о малодушии принца Алой Короны. Из груди хозяина Шёлковой Колыбели вырывается тягостный вздох. Как же глупо, слепо и наивно… И на что он вообще надеялся? Что действительно может вызывать какие-то чувства в сердце этого честолюбивого, гордого жнеца? По лицу старшего епископа непроизвольно скатывается одинокая слеза. А в голове скорбным звоном звучат слова, напоследок обронённые бесстрастным, холодным голосом. Глупый епископ. Глупый брат. Глупый…