Только не для взрослых

Никогда прежде я не приходила в школу с несделанными уроками. Даже во время нашей прошлой ссоры с родителями я всегда продолжала учиться, потому что не могла иначе. Но вчера все пошло кувырком. Из-за долгих слез голова была ватная и абсолютно пустая. А бессонная ночь и вовсе превратила меня в подобие зомби. Поэтому, когда историчка попросила рассказать о предпосылках Февральской революции, я честно призналась, что не учила. — Как не учила? — историчка удивленно округлила глаза. — Но ты же хоть что-то помнишь из того, что я рассказывала? — Монархическая система не справлялась с изменениями и не могла поддерживать новый тип экономики. На заводах работать было некому, сильно вырос внутренний долг, а несколько неурожайных лет привели к тому, что страна голодала. — Замечательно! — обрадовалась историчка. — У тебя отличная память! — Вот, крыса, — прошипел сзади Дубенко. — Нарочно набивала себе цену. Послышались противные смешки. — Тишина! — шикнула учительница. — Продолжай, Вита. — К концу тысяча девятьсот шестнадцатого года государственная власть была дискредитирована фигурой Григория Распутина, оказывающего сильное влияние на царя через императрицу Александру Федоровну. — А можно подробнее? — снова вылез Дубенко. — Как это, через императрицу? — Мы тебе, Дубенко, потом дадим слово, — пообещала историчка. — А правда, что Распутин был половым гигантом? — выкрикнул Зинкевич. — Пусть Котова доклад на эту тему подготовит, — заржал Тарасов. — Со слайдами. И все снова стали гоготать. Раньше их компания во главе с Дубенко постоянно доводила меня, но потом, когда по просьбе Артёма с ними «поговорил» Тифон, о моем существовании они забыли. Однако после лета все возобновилось. ОБЖ вел трудовик. Уроки проходили в классе музыки, потому что он находился рядом с кабинетом труда и после шестого урока почти всегда был свободен. — Итак, тема: «Контртеррористическая операция и условия ее проведения», — прогнусавил трудовик занудным голосом. — Котова, подъем. — Я не учила, — сказала я. — Она и на истории так говорила, — крикнул кто-то. — Спросите ее про Распутина. Глупость моих одноклассников была безгранична. — Про Путина у нас в другом параграфе, — сострил в том же ключе трудовик. Все снова заржали и долго не могли успокоиться. — Так, пацаны, сидим тихо. Ну, так что, Котова? Что там у нас с контртеррористической операцией? — Просто поставьте мне двойку. — Двойку? — трудовик прищурился. — Любую оценку нужно заслужить. Даже двойку, а ты пока еще ничего не сделала. Ему очень нравилось красоваться перед парнями. Наверное, в нашем возрасте он был одним из вот таких приспешников кого-то вроде Дубенко. — Я, конечно, понимаю, что ты — золотая медалистка, но тебе должно быть стыдно, что вместо судьбы своей страны тебя интересует какой-то там Распутин. Я хотела сказать, что Распутин — это тоже судьба моей страны, но тут с задней парты послышался громкий, ритмичный стук. Все резко обернулись, и я, в потрясении замерла. С самой дальней парты, сияя довольной улыбкой, медленно поднялся Артём. В руках у него было мое пальто. — Я ее забираю, — объявил он. — Не понял, — растерялся трудовик. Артём ловко запрыгнул на стул, с него на парту, перебежал на крайнюю и, встав одной ногой на подоконник, распахнул окно. В класс тут же ворвался пронизывающий морозный ветер. Шторы шумно затрепыхались. — Я сейчас охрану вызову! — трудовик переминался с ноги на ногу, но ничего не делал. — Правильно, — Артём рассмеялся. — Как раз обсудите контртеррористическую операцию. — Офиге-е-еть! — пораженно протянула Евсеева. Это было представление, по ходу которого даже у Дубенко пропал дар речи. Из окна сначала спрыгнул Артём, за ним я. — Ты же не думала, что я буду сидеть сложа руки? — у него было абсолютно счастливое лицо. Голубые глаза блестели, изо рта шел пар, от куража удачной выходки и радости нашей встречи он был весь взбудоражен и светился, как мальчишка, совершивший удачный набег на яблоневый сад. Чтобы не пробираться через сугробы, мы пробежали по дорожке к дальней, всегда запертой калитке. За ней нас ждал Макс. Прутья забора были ледяные, пальцы сводило. Артём подсадил, и я повисла на животе. Перекинуть ногу через перекладину, когда на тебе юбка и пальто, не так-то просто. — Давай быстрей! — Макс нервничал, но Артём все еще веселился. — Ща, погоди, руки погрею, — откликнулся он, продолжая держать ладони у меня на попе. — После погреешь. Назад посмотри. Мы повернули головы. Со стороны школы к нам мчался Носков. И он был уже настолько близко, что я могла различить шнурки на его ботинках. — Вот черт! — Артёму стало не до шуток. Макс подпрыгнул, дернул меня за пальто, и в ту же секунду я, кувырнувшись, оказалась у него на руках. Следом прилетела моя сумка. Однако Артём перелезть забор не успел. Носков стащил его за ногу и повалил. — Уматывайте, — крикнул он нам. — Бежим, — Макс потянул меня за собой. Но я не двинулась с места. — Пожалуйста, помоги ему. Громко выругавшись, Макс с легкостью перепрыгнул через забор и попытался оттащить Носкова. Произошла невнятная потасовка. Я вообще не поняла, как так вышло, но в один момент и Артём, и Макс, странным образом, прилипли к решетке. Приглядевшись, я увидела, что они оба пристегнуты наручниками, продетыми сквозь прутья. Один браслет на запястье Артёма, другой на руке Макса. Артём бесился и сыпал проклятьями. Макс извивался молча. Носков остановился напротив меня. Нас разделяли черные прутья. — Идем домой. — Отпустите их! — Тебя отведу и отпущу. — Они замерзнут. — Если поторопишься — не успеют. А в субботу Артём предпринял очередную попытку переговоров. У мамы была старая советская пельменница, которой не пользовались лет семь. Нос чего-то вдругона решила наделать пельменей и усадила меня помогать. Мама раскатывала тесто и покрывала им пельменницу, а я закладывала в отверстия для пельменей фарш. — Думаешь, я никогда не была молодой? — она активно орудовала скалкой. — Все это тоже у нас случалось. Детские страсти — любовь до гроба. Не у меня, конечно. Меня в то время занимали гораздо более важные вещи. Учеба, например. Потому что и цель была, и смысл: человеком стать. Культурным, образованным, в столице жить, ходить на выставки и в театры. Книги читать. И уважать себя, и чтобы другие уважали. И чтобы, если семья, то с мужчиной достойным, а не двадцатилетним оболтусом, у которого и мозгов-то еще нет. А вот у моих подружек и одноклассниц такие романы крутились — Санта Барбара отдыхает. Насмотрелась я на их слезы и сопли вдоволь. И ты думаешь, что? Ничего! Ни у кого из них ничего хорошего из этого не вышло. — Ты мне все это уже много раз говорила, — скатав пальцами шарик из фарша, я аккуратно пристроила его в последнюю свободную ячейку. — Много раз, — она шлепнула пласт теста поверх мясных кружочков и принялась яростно его уплотнять. — Тогда в чем проблема? Откуда у нас этот конфликт? — Ты очень правильно и разумно все говоришь, — я старалась говорить аккуратно, чтобы не злить ее лишний раз. — И я ни капельки не сомневаюсь в твоих словах, но в них нет ни одного про чувства. Про то, что они есть и тоже являются частью человека, как и мысли. Пусть даже и вызванные гормонами. Что в этом плохого? — То, что эти твои чувства — дым. И когда он рассеивается, ты обнаруживаешь себя посреди пепелища: разруха и пустота. — Нет, мам, извини, но ты хоть и умная, но иногда можешь ошибаться. Никакой это не дым. Чувства — это свет, который тебя греет. Это и счастье, и радость одновременно. Это то, что поднимает каждое утро тебя с постели и ведет сквозь непроглядную тьму, как пылающее сердце Данко. Ты бережно несешь их и очень боишься потерять. Ведь именно ради этого люди и ходят на выставки и театры, а не для того, чтобы поставить плюсик своей культурности. — Вот это я и называю — незрелостью. Ты сама-то хоть видишь, в чем разница между детским идеалистическим сознанием и взрослым жизненным опытом? — Вижу. Ты ждешь, что все будет плохо, а я — надеюсь на хорошее. Мама с грохотом швырнула скалку на стол, и принялась со злостью выдавливать пельмени из отверстий. Они падали на стол, и я выкладывала их рядами на деревянную доску. — Что ты от меня хочешь? — Ты сама завела разговор. — Да! Потому что там в Америке у тебя будут десятки таких Артёмов. Или Джонов… Не знаю. В общем, свет клином на нем не сошелся. Главное, ты сможешь сама реализоваться как личность. Стать тем, кем мечтаешь, и заниматься всю жизнь любимым делом. Потому что с мужчиной можно расстаться, а любимое дело — это навсегда. — Ты знаешь, о чем я мечтаю, но ты против. Не думаю, что в Америке что-то изменится. Я вообще не уверена, что мне стоит туда ехать. Мне не нужны десятки Джонов. Она так плотно сжала губы, что они побелели. — Так я и знала, что этим все закончится. В этот момент раздался звонок в дверь, я вскочила с табуретки, но мама оказалась быстрее. Кинулась мне наперерез, подлетела к двери и прижалась очками к глазку. По выражению ее лица я сразу поняла, что это Артём. — Любовь Ильинична, — крикнул он. — Откройте, пожалуйста. Я хочу просто с вами поговорить. — Откроешь? — с надеждой спросила я. — Еще чего, — она вытерла руки о фартук. — Я открою, а ты сбежишь. — Поговори с ним. Он же извинился. Звонок снова жалобно звякнул. — Мне с тобой не о чем разговаривать. Уходи! — ответила она громко, и в ту же минуту с возмущением отпрянула от двери. — Что там? — Комедию ломает. — Можно мне посмотреть? — Нет, — она заслонила глазок ладонью. — Что он делает? — На колени встал, идиот. И она снова приникла к глазку. — Уходи! И перестань нас терроризировать. — Я очень люблю Виту! — услышала я. — Я согласен на все ваши условия, только выпустите ее, пожалуйста. Привалившись спиной к двери, мама зажмурилась: — Какой стыд! Орет на весь подъезд. — Выйди к нему сама, — предложила я. — Тогда я точно не сбегу. — Отправляйся сейчас же к себе! — она затолкала меня в комнату и, закрыв поплотнее дверь, чтобы не слышать криков и звонков, тоже осталась. Мы сидели молча, пока все не стихло. — Я тебе этого не прощу, — сказала я в наступившей тишине. — В тот раз простила. А теперь уже не смогу. Ты очень злая, мама. И жестокая. Когда я была маленькая, считала тебя самой лучшей. Самой доброй, умной и справедливой. Но теперь вижу, что это не так. Она не отвечала. Сидела спиной ко мне и вытирала белыми от муки руками струившиеся из-под очков слезы. Через полчаса за кухонным окном появился подвешенный на веревке букет роз. Он болтался туда-сюда на ветру, как красный маятник, и не заметить его было невозможно. — Ты погляди-ка, — мама всплеснула руками. — Он меня еще и дразнит. Открыв окно, она притянула шваброй веревку с букетом к себе, обрезала ее ножиком и выкинула цветы в снег. Всю эту ночь и половину воскресенья Артём играл на виолончели мои любимые песни. Я закрывала глаза и представляла, что он рядом. Пару раз мама грозилась пожаловаться на шум, но, к счастью, все-таки этого не сделала. Потому что, на самом деле, ей тоже очень нравилось, как он играл. И это, кажется, единственное, что она в нем одобряла.