Только не для взрослых

Артём написал, чтобы я готовилась к пятнице. И время резко затормозилось, потекло, как расплавленный воск. Я с трепетом представляла, как мы сбежим и будем жить совсем одни. Не так, как в Юрово, всего несколько дней, и даже не пару недель, как в Капищено, а долго, очень долго, до самого лета. Пока мне не исполнится восемнадцать. О грозящих нам неприятностях я тоже думала. Но не очень много, потому что думать о неприятностях страшно. Неприятности, грозившие Артёму, представлялись мне гораздо более сложными и тяжелыми. Он только недавно поступил в консерваторию, начал учиться, и та новая обстановка, в которой он неожиданно оказался, подействовала на него самым благоприятным образом. Градус его неприкаянных творческих терзаний значительно снизился, состояние непонятости и собственной исключительности тоже, ведь с ним на курсе учились десятки таких же молодых талантов, которые, в отличие от него, не прекращали играть и выступать. А его перерыв давал о себе знать. Это злило Артёма и одновременно раззадоривало. Он мог сколько угодно выпендриваться перед Костровым, БТ или другими музыкантами, но, оказавшись среди себе подобных, был вынужден по-настоящему доказывать собственную гениальность. Для него это был лучший способ вернуться в музыку. Он написал мелодию для компьютерной игрушки, которую от него требовал Костров, и которую летом он вымучивал почти месяц, всего за пару недель после начала семестра. А к середине октября закончил обещанную запись с группой «Бездушная Тварь» и вообще, пребывал в отличном настроении и относительном согласии с собой. Теперь же, очередной уход из музыки мог стать для него тяжелейшим испытанием. Все должно было случиться по дороге домой. Я не знала, как именно, но, когда Носков отстанет, моя задача сводилась к тому, чтобы лететь со всех ног к припаркованной в конце аллеи Пандоре. Все эти дни я понемногу приносила свои вещи и прятала их в подсобке, куда уборщица собирала потерянные детьми перчатки, шапки, сменку и разное другое добро. Там стояла куча коробок и те, что были внизу, не открывались месяцами. Утром, пока в раздевалке царила обычная неразбериха, я заскочила в подсобку, переложила вещи в рюкзак, и на последний урок — физкультуру – решила не идти, побоявшись оставлять его в раздевалке. У нас случалось, что во время урока пропадали вещи. Замок на двери запирался, но толку от него не было никакого, стоило хорошенько ее подергать. На этот раз этим способом воспользовалась я сама. Дождалась, пока физручка не запрет раздевалку, а потом вернулась и написала Артёму, что могу уйти пораньше, но он ответил, что это не подходит, потому что уже все рассчитано. Полчаса я ходила по раздевалке из стороны в сторону не в силах унять волнение. Мысли тоже метались. Было не поздно передумать. Прежде я считала, что убегают из дома только наркоманы или те, у кого родители алкоголики. Убегают от плохой, несчастной жизни или зла. Но моя жизнь не была несчастной. До недавнего времени она была вполне неплохой. Дома мне всегда было хорошо. И, если я перестану спорить с мамой и настаивать на своем, все снова наладится. Мы уедем и будем жить также мирно и спокойно, как до моей встречи с Артёмом. Только что будет со мной дальше? Ведь мама никогда не изменит своего отношения, сколько бы лет мне ни было. Оставалось десять минут до конца урока, когда я услышала тихие шаги на лестнице. Дверь несколько раз дернулась и приоткрылась. Тарасов, крадучись, вошел в раздевалку и направился к вещам девчонок, но тут ему на глаза попался мой рюкзак, и он метнулся к нему. — Не трогай! — я вышла из угла. Вздрогнув, он обернулся. — Что ты здесь делаешь? — Это женская раздевалка. — Вякнешь кому-то — убью. — Значит, это ты воруешь вещи? — Не поняла, крыса? — он угрожающе двинулся на меня. Я отпрянула. — Крыса — это тот, кто ворует у своих. Определенно, общение с Тифоном и его друзьями не прошло бесследно. — Ты че, Котова, совсем страх потеряла? — Все, Тарасов, уходи. Я не видела, чтобы ты что-то взял. Но если вдруг еще раз пропадет, мне придется сказать, — произнесла я, понимая, что об этом я уже не узнаю и сказать никому ничего не смогу. Несколько секунд Тарасов боролся с желанием ударить меня, но потом, резко сорвавшись, скрылся за дверью. Вскоре прозвенел звонок. Не дожидаясь возвращения класса, я быстро спустилась вниз, оделась и вышла на улицу. Как можно спокойнее миновала школьный двор и двинулась в своем привычном темпе в сторону дома. Носков, как обычно, за мной. Мы успели пройти вдоль школьного забора, перейти пешеходную улицу и свернуть к двум длинным домам, где начиналась та самая аллея, когда сзади послышался топот. Я приготовилась. Решила, что началось. Обернулась, но увидела лишь мчащихся за мной Дубенко, Тарасова и Зинкевича. Обогнав Носкова, они отрезали его от меня. — Куда так торопишься, Котова? — окликнул Дубенко. — Подожди нас, — подхватил Тарасов. — Мы с тобой еще не закончили. — Идем к Сереге проект по Распутину делать? — добавил Зинкевич. Дорога шла чуть вверх и скользила, я ускорилась. — Эй, пацаны, отошли, — раздалось командное распоряжение Носкова. — Это что еще за тип? — удивился Тарасов. — С тобой, что ли? Дубенко присвистнул. — Тебя, Котова, до сих пор в школу водят? Вот это да. Зинкевич визгливо заржал. — Ребята, я не шучу, — Носков уже был позади них. — Отойдите по-хорошему. — А что такого? — огрызнулся Зинкевич. — Где хотим, там и ходим. Мы уже почти подошли к проходу между домами. — Просто разговариваем, — огрызнулся Дубенко. — Разговаривать нельзя? Парни нарочно сбились так плотно, что Носков никак не мог их обогнать. — Вита, остановись, — потребовал он. — Пусть ребята пройдут. Я запаниковала. Почему Артём не предупредил, что это будет Дубенко? Но только я приготовилась бежать, как прямо перед нами на пути возникли три темные фигуры. Я моментально узнала их. Тифон, Никита и Леха. Вот, кто должен был меня спасать! Они прошли мимо с каменными лицами, и, стоило их спинам синхронно сомкнуться позади меня, я побежала. — А ну, разошлись! — донесся крик Носкова. Затем раздались звуки потасовки, невнятные реплики и ругательства. Я неслась изо всех сил. Рюкзак раскачивался в разные стороны, норовя вот-вот опрокинуть меня набок. Притомозив на секунду, чтобы не сбить парочку пенсионеров, я вскользь оглянулась и в призрачном свете едва разгорающихся фонарей заметила, что сзади кто-то бежит. До конца аллеи оставалось всего ничего, но тот, кто бежал за мной, оказался очень быстрым. Нагнал, налетел, сгреб в охапку. — Семь лет, как на пенсии, а реакция — твоим мальчишками и не снилась, — прерывисто дыша, похвалил себя Носков. — От меня убегать бесполезно. — Помогите! — закричала я в полном отчаянии, надеясь, что Артём услышит. Если бы я успела добежать до конца дорожки, он мог бы меня даже увидеть и вмешаться. Пенсионеры, которых я обогнала, приостановились. — Все нормально, — крикнул им Носков. Те торопливо развернулись и пошли в обратную сторону. Носков принес меня домой на руках. Я отказывалась идти, поджимала ноги и падала. Он немного протащил меня волоком, а потом закинул на плечо. В этот раз он зашел к нам в квартиру, чтобы передать меня маме и рассказать, что случилось. Мама восприняла новость на удивление спокойно, кажется, она ожидала нечто подобное. Они вместе обыскали мой рюкзак и карманы куртки. Нашли телефон и мама бесцеремонно прочитав нашу с Артёмом переписку, объявила: — Больше в школу ты не ходишь. А я звоню опекуну Чернецкого. Но мне было все равно. Я почти не слышала ничего из того, что она говорила. Я словно окаменела. Не разговаривала, не плакала, не реагировала. Ушла к себе и приперла ручку двери стулом. Так делали Макс и Амелин, спасаясь от привыкшего вламываться к ним без стука Артёма. Мне нужно было остаться одной. Сердце колотилось как ненормальное, норовя выскочить через горло, и я думала только о том, чтобы оно уже, наконец, успокоилось. Остановилось. Пусть даже навсегда. А потом со мной случилось то, чего уже давно не происходило. Стены поплыли, цветы на них закружились и стали сплетаться в причудливые венки. Уши заложило, ноги отнялись, затылок похолодел, и я потеряла сознание. Состояние обморока — это не сон. В нем не бывает цветных картинок или сюжетов, в нем пустота, невесомость и бездонная глубина. Но возвращение на поверхность всегда сопряжено с мимолетным ощущением ужаса, словно выныриваешь с того света. Я лежала на полу, спина прижималась к боковине кровати. Рука, оказавшаяся подо мной, очень сильно затекла. Значит, я пробыла в таком положении долго. Медленно поднявшись, я хорошенько растерла руку и прислушалась. В квартире стояла тишина. Судя по положению дверной ручки, мама пыталась войти. Убрав стул, я приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Везде было темно. Мама спала, так что путь в туалет был свободен. Но я успела пройти только половину коридора, когда ноги в одних носках неожиданно наступили во что-то мокрое. Быстрыми шагами, слыша собственное шлепанье, я добежала до выключателя и зажгла свет. Коридор был весь покрыт водой, а на потолке в разных местах скапливались тяжелые толстые капли и падали вниз. Ванная, туалет и кухня тоже были в воде. Гостиная только начала промокать. Не успев ничего толком обдумать, я кинулась в мамину комнату. — У нас потоп, вставай! Мама вскочила и ошалело выбежала за мной. Увидев, что творится, быстро надела халат и, с грохотом отперев свою тысячу замков, вылетела за дверь. Громко топая по ступеням и причитая на ходу, она поднялась на второй этаж и принялась трезвонить в звонок. Послышался заливистый собачий лай. И тут, я не поверила своим глазам, с лестницы первого этажа мне навстречу поднялся Артём. Приложил палец к губам, и широко шагая, вошел в квартиру. На ногах у него были резиновые сапоги. Ни слова не говоря, он быстро сдернул с вешалки мое пальто, завернул меня в него и поднял на руки. Наверху кто-то открыл маме дверь, и она принялась истерично кричать. Перед тем, как Артём вынес меня из квартиры, я успела только схватить рюкзак. Когда мы отъехали немного от дома, Артём велел мне снять мокрые носки и завернуться в плед. — Ты ненормальный, — сказала я, чувствуя необычайный прилив счастья. — Как тебе такое в голову пришло? — Сидел, вспоминал, как мы с тобой познакомились… — он бросил на меня хитрый взгляд. — Про тот потоп, и как ты сразу в меня влюбилась. — Но у вас там, наверное, ужас? И как только ребята согласились? — А кто их спрашивал? — Артём довольно улыбался, он был полон энтузиазма и весь светился радостью победы. — Даже Макс не знал? — Неа, но ты за него не переживай. Ему не привыкать. Сейчас воду соберут, а завтра придет уборщица. Я с ней договорился. — Неудобно получилось. — Ой, ладно, мы с Котиком и не такое проходили. Позлится немного и отойдет. Он же все понимает, — Артём снова притянул меня к себе и поцеловал в макушку. С того момента, как мы тронулись, он проделывал это примерно каждые три минуты. — Я так разозлилась на маму, что опять потеряла сознание, — призналась я. — Повезло, что вовремя очнулась. — Вообще-то не очень вовремя. Я просидел на площадке два часа. — А если бы только мама проснулась, а я нет? — Она бы по-любому вышла, и я пришел бы и забрал тебя. Какая мне разница, спишь ты или нет? Думаешь, зря пледы приготовил? Там и одежда есть. Моя, правда. Захватил на случай, если ты совсем раздета. Мы приехали куда-то в центр Москвы, где снега почти не было. Грязи тоже. Повсюду, украшенные новогодней подсветкой, горели вывески ночных ресторанов и клубов. Остановились возле одного из них. Оставив машину с мигающими фарами, Артём вернулся через минут семь. В руках у него были короткие золотистые сапожки. — Это на сейчас, — он положил мне их на колени. — Утром купим нормальную обувь. — Откуда они? — я покрутила блестящий сапог в руках. — Знакомая дала. Должно подойти. У тебя же тридцать седьмой? Высвободив ногу из пледа, я всунула в сапог голую ступню. Он сел в точности по ноге. — Ну и отлично, — обрадовался Артём. — Значит, моя Золушка. Не зря я тебя забрал. Хочешь есть? Я прислушалась к себе. В последний раз я ела только утром, когда уходила в школу. — Кажется, да. Но сейчас половина четвертого. — И что? — Кто ест в половине четвертого? — Я. А теперь еще и ты. Ресторан, в который он меня привез был роскошный. Хотя Артём сказал, что он «так себе», но зато меня пустят в даже таком виде. Вид мой, и правда, оставлял желать лучшего: теплый бежевый свитер и брюки, в которых я ходила в школу, а потом валялась в обмороке на полу. Но на это, действительно, никто не взглянул. — Ты обещал, что я смогу позвонить маме, — сказала я, как только мы заказали еду. — Было бы здорово сделать это побыстрее, чтобы больше не думать. — Будь по-твоему, — Артём выгреб из кармана горсть симкарт, взял первую попавшуюся, и, вставив в свой телефон, протянул мне. Услышав мое «Алло», мама тут же заговорила сама, не давая вставить ни слова: — Можешь больше вообще не возвращаться. Знать тебя не желаю. Не дочь, а Иуда. И сбросила вызов. У меня отлегло от сердца. Было бы хуже, если бы она начала давить на совесть или на жалость. Но она еще злилась из-за потопа. — Ты сможешь вернуться домой в любой момент, когда захочешь, — сказал Артём, забирая телефон. — Обещаю. Но это не значит, что я не сделаю так, чтобы ты этого не захотела. Артёму все было нипочем. Рядом с ним любые проблемы начинали казаться мелкими и ненастоящими. Иногда он просто в это играл, но в большинстве случаев так оно и было. Он был человеком действия и уверенности в себе. Если проблема и существовала, то решал он ее любыми возможными способами. Как, например, с потопом. — Дня четыре нам придется в гостинице пожить. Моя риэлторша нашла классную квартиру. Но старые жильцы еще не съехали, придется обождать. Ничего? Я рассмеялась. — Конечно же, ничего! Только меня могут не пустить в гостиницу. Мне ведь семнадцать… — Это фигня. Я договорюсь, — перегнувшись через стол, он притянул меня за затылок и поцеловал. У него все было так.