Только не для взрослых

Если у меня не задался день, говорить об этом было необязательно. Амелин понимал мое настроение по количеству в сообщении слов, скобочек или точек. По скорости ответа, по реакции на его шутки, по музыке, которую я скидывала. Трудно представить, что раньше люди жили без телефонов и Интернета, без возможности все время оставаться на связи, обмениваться впечатлениями, новостями, голосовыми, картинками, писать друг другу забавные глупости и придумывать локальные мемы. Когда-то давно влюбленные довольствовались письмами, идущими до адресата по несколько месяцев. Что же это была за любовь? Но ведь она была и, наверное, до сих пор есть, просто я о таком ничего не знаю. Потому что, как по мне, любить — означает быть чем-то общим и абсолютно неразделимым, как бурлящий химический сосуд, в котором не прекращаются реакции: тепловыделения, энергообмена, замещения и восстановления. Любовь — это когда, встретившись в половине седьмого вечера в метро, можно не спрашивать: «Как прошел день?» и не интересоваться настроением, а начать разговор так, будто с самого утра вы не расставались ни на минуту. Подошел поезд. Мы впихнулись в вагон. Духота стояла невыносимая. Пахло влагой, потом, грязью и усталостью. — Я сегодня из десяти заданий только семь успела сделать. И два с такими тупыми ошибками, что Андрей Олегович посмеялся надо мной, и я разорвала вообще все на мелкие клочки. Не сдержалась. — А он что? — Да ничего, попросил их собрать и больше не приходить в таком настроении, а то он меня боится. — Отлично его понимаю, — Амелин достал наушники протянул один мне. — Хочешь? Я взяла, и мы стали слушать «Космонавтов нет», но на словах «Я тебя отпускаю в прошлое» музыка булькнула, стихла, а потом снова продолжилась. Амелин достал телефон. На экране висело сообщение. Лида: «Что ты решил?». Мы переглянулись. — Кто такая Лида? — Та девчонка, которая хотела оставить меня у себя дома, когда за город ездили. Помнишь, я тебе рассказывал? — И что же ты должен решить? — Зовет в гости. — Понятно. А ты? — Я ничего. Думаю, как аккуратнее объяснить, что это невозможно. — Тебе приятно, что она влюбилась в тебя? — Всем приятно, когда в них влюбляются. — А вот и нет. Я терпеть не могу такое. Ужасно оправдываться за то, что не можешь ответить взаимностью. — В меня в восьмом классе влюбилась девочка из параллели. Это было очень странно. Я проучиться в той школе успел всего пару месяцев, а она приходила на переменах к нашему классу, вставала у стены и просто смотрела. Я делал вид, что не замечаю, но мне было приятно, хотя она была совсем несимпатичная. — Все с тобой ясно. Тогда поезжай. — Вот глупенькая, — он прижал мою голову к себе, и оставшуюся дорогу мы просто слушали музыку. Так же молча вышли на его станции, дошли до лестницы и успели подняться примерно до середины, как вдруг передо мной возник человек. Я прямо-таки врезалась в него. Шла, вся в музыке и мыслях об этой Лиде. И тут зеленая куртка милитари перед глазами. Я так резко отшатнулась, что чуть не опрокинулась назад. Хорошо, Амелин успел подхватить, а тот, в кого я чуть не врезалась, крепко сжал мой локоть с другой стороны. Я подняла глаза и обомлела. Уж кого-кого, а Тифона я меньше всего ожидала увидеть. По идее, он был в армии, и Леха иногда передавал от него приветы. — Здоров, — Тифон, довольный произведенным эффектом, широко заулыбался. Амелин растерянно пожал ему протянутую ладонь. — Неожиданно. — Сам до сих пор поверить не могу. — Короче, пацаны, — к нам подлетел Леха. Правую руку он почему-то держал в кармане, но левой жестикулировал активно. — Вам туда лучше не ходить сейчас. Честно. Там полный трындец. Сами еле ноги унесли. — Привет, — из-за плеча раздался голос Никиты. Мы все стояли посередине лестницы, и людям приходилось нас обходить. — Последние пару недель там такое постоянно, — сказал Амелин. — Но не такое, — Тифон многозначительно усмехнулся. — В общем, если не хотите попасть под горячую руку, к Теме лучше пока не суйтесь. Леха развернул Амелина за плечи. — Поехали с нами. — А вы куда? — спросила я. — Куда-куда? К Тифу, конечно. — А Тиф не против? — спросил Тифон. — Да, забей, — отмахнулся Леха. — Его обычно никто не спрашивает. К нему все просто так приходят. — Я тебе сейчас дам «так», — Тифон ухватил Леху за шкирку и сделал вид, будто собирается спустить с лестницы. Но тут подошел поезд, и все помчались к нему. Влетели и заполнили собой все пространство. Громкие разговоры, тычки, смех. Скучать с этими ребятами никогда не приходилось. Понятное дело, катализатором был Леха, рядом с ним и серьезный Тифон, и благообразный Никита становились хулиганскими мальчишкамиСейчас парни были страшно взбудоражены, и весь вагон слушал их реплики. — Даже не парься, — кинул Леха Тифону. — Я когда с Шиловой попал, шаг в сторону не мог ступить. — Надо было тебе бандану надевать, — сказал Никита. — Тогда бы не запалили. — Да чего уж теперь, — Тифон тяжело вздохнул. — Обидно, пипец. Но я все равно этих конченых потом выцеплю. Я же злопамятный. — Да ну, шваль, — поморщился Леха. — Ясное дело, шваль, но ситуация вышла беспонтовая. Поезд качнулся, Леха по инерции вскинул руку, чтобы удержаться за поручень, и тут что-то громко звякнуло о металл. Я не поверила своим глазам. На Лехином правом запястье болтались наручники. Лица пассажиров вытянулись. Тифон и Никита заржали в голос. Леха ойкнул, но, сообразив, что уже засветился, руку не убрал. — И что? — выдал он, обращаясь ко всему вагону. — Каждый имеет право на самовыражение. Амелин потянулся ко второму браслету и сделал вид, что собирается пристегнуть его к поручню. Леха в ужасе отшатнулся. — Ошалел?! — Где взял? — заинтересовался Амелин. — Еле вырвался от сексуальной маньячки, — с гордостью объявил окружающим Леха. Поезд остановился на моей станции, а мы с Амелиным так и не обсудили, что делать дальше. — Дай посмотреть, — попросил Амелин. — Я настоящие ни разу не видел. Тяжелые? — Ага, — кивнул Леха. — Но руками все равно не трогать, пока не сниму. Знаю я вас, шутников. Дернув Амелина за рукав, я кивком указала на раскрывшиеся двери. — Разве мы не поедем к ребятам? — простодушно спросил он. Я была удивлена. — Заметь, не я это предложила. Из-за того, что Костик думал, будто я влюблена в Тифона, он мог начать ревновать даже при одном упоминании о нем. Теперь же сам предложил пойти к нему домой, и это настораживало. Тысячу раз я убеждала его, что никакой любви нет, однако восхищения Тифоном не скрывала никогда. Было в нем то, чего я не встречала ни в ком из знакомых парней: твердая, безоговорочная внутренняя сила. Такая, что от одного взгляда возникала дрожь в коленях, и казалось, будто ты уже опрокинут на лопатки. Он был неразговорчив, прямолинеен и решителен. А тело его выглядело, как картинка из интернета: спортивное, гладкое, с переливающимися мышцами и кубиками пресса. Пока шли от метро, ребята рассказали о неудачном побеге Виты и о том, как они облажались. Тифон уверял, что из-за него, но Леха объяснил, что им помешала компания Витиных одноклассников. Они узнали Тифона и, перепугавшись, стали кричать, что если он их пальцем тронет, то сдадут в полицию, потому что папа одного из них майор. Тифон пытался спокойно объяснить, что лучше им уйти, но после того, как несколько раз прозвучала его фамилия, отступил сам. Вероятность того, что Витин охранник запомнит ее, была небольшая, поскольку в этот момент на него уже наседал Леха с вопросами «Как пройти в библиотеку?», однако светиться в полиции Тифону было нельзя. Иначе его могли легко выпереть из части. От участи быть прикованным наручниками к ограде палисадника Леху спас Никита. Охранник, сообразив, что к чему, поторопился догнать Виту, поэтому не стал тратить на них обоих время. В квартире у Тифона было тепло и по-домашнему хорошо. Обыкновенно, просто, и от этого уютно. Как будто ты сто раз уже бывал здесь. Ковровая дорожка в коридоре, обои в цветочек и табуретки, как у бабушки в Твери. Сначала мы дружно снимали с Лехи наручники скрепкой по инструкции в Интернете. Никита читал, Тифон крутил, Леха кривлялся, изображая мучения. Мы с Амелиным смеялись, фоткали их и записывали короткие видео. Затем стали готовить вареники, которыми была забита вся морозилка. Тифон сказал, что его мама два дня их лепила и теперь нужно есть. Тифон варил, а Леха руководил. И это тоже было смешно. Костик же какое-то время с интересом изучал наручники, а потом нарочно позвал меня в комнату и попытался пристегнуть к шведской стенке. Однако трюк не сработал. Я сразу приметила боксерские перчатки и вместо груши опробовала их на нем. А потом мы оба увидели на столе ту самую зеленую картину и одновременно схватили ее. — Что ты видишь? — первая спросила я. — Твои глаза, конечно. — А если честно? — Тогда Капищено. — Не верю. У тебя странное выражение лица. Удивленное. Давай, признавайся. Что-то из прошлого, да? Деревню? Милу? Поле с росой? — Нет. — А что? — Это глупо, — он вдруг смутился. — Давай я лучше придумаю что-нибудь? — Нет уж, иначе я тоже тебе не скажу. — Это Слизерин. — Что? — Я же говорю, что глупо. Распределяющая шляпа меня бы точно туда отправила. А тебя в Гриффиндор. Я с подозрением прищурилась. — Значит, не скажешь? — Идите есть, — в комнату заглянул Тифон, а увидев, что мы рассматриваем картину, подошел. — Ну, и как? — Никак, — сказала я. — Амелин отказывается говорить, что видит. — А ты? — Тифон с любопытством посмотрел на меня. — У меня секретов нет. Я вижу бильярдный стол. — И что это значит? Мы с Амелиным переглянулись. — То, что я хорошо играю в бильярд и всегда всех побеждаю, даже мужиков и парней. Это моя суперсила. А что у тебя? — Камуфляж, наверное, — предположил Амелин. — Или маскировочные сетки? Тифон мягко улыбнулся. — Не, я просто вижу скорость и все. — Спидометр что ли? — Спидометр я бы еще понял, — он усмехнулся. — А тут просто движение. Будто бешено несешься по трассе, а со всех сторон что-то мелькает. Я вообще не верил, что вы все там что-то видите, пока разглядеть конкретику пытался. — Ну, а счастье-то от нее есть? — поинтересовалась я. Тифон иронично фыркнул. — С этим не ко мне. Есть счастье, нет счастья… Если бы ты спросила о проблемах: есть они или нет, было бы ясно, что отвечать. Про счастье, вон, Горелова лучше пытайте. — А ты бы отдал эту картину, если бы тебе за нее желание пообещали? — спросил Амелин. — Материальное? — Тифон задумался. — Допустим. Скажем, на мотик или машину обменять? Тифон прищурился, чувствуя подвох. — Что-то мне подсказывает, что Гаврилович нифига не Пикассо. Стоимость этой картины ни разу не машина. А бесплатный сыр сами знаете, где. Короче, обменять ее можно только на велик, а он мне сейчас не нужен, — Тифон забрал у меня из рук картину и положил на место. — Когда предлагают слишком заманчивую сделку — это всегда означает, что тебя собираются развести. Так что ответ — нет. Не отдал бы. Сметана была жирная и холодная, картошка в варениках — обжигающе горячей, сливочное масло, расплавившись и перемешавшись со сметаной, превратилось в соус. Ели молча, только сопели, выпуская изо рта пар и смакуя вкуснятину. Счастливые мгновения — находиться рядом с Лехой и в тишине. Наевшись, мы болтали. Снова обсуждали побег Виты, ее маму, Артёма, и всю эту идиотскую ситуацию в целом, Дубенко и его компанию. Я рассказала о нашей с ними стычке в школе, и Тифон с уважением пожал мне руку. Амелин наблюдал. Я прямо кожей чувствовала его настороженный взгляд. И то, как он следит за нами обоими. Молчаливо и пристально. Так же, как это было летом, но тогда я не особо понимала, что происходит, зато теперь постоянно одергивала себя, стараясь избегать любых взаимодействий с Тифоном. — Что там у тебя за сюрприз? — спросила я Никиту. — Настя мне все уши прожужжала. — Это сюрприз, — ответил он. — Ну, мне-то можно сказать? — Так и быть, — снисходительно протянул Леха. — Короче, то агентство, где мама работает, занимается еще и квестами. Одно время они на них зарабатывали даже больше, чем на праздниках. Но сейчас кризис, и одну из точек пока прикрыли. Не могут с арендой расплатиться. Ищут субподрядчика, ведь у них там все: и залы, и оборудование, но с этим тоже туго. В общем, не важно. Главное то, что у моей матери есть оттуда ключи. От всего помещения. И я иногда их у нее заимствую. Не афишируя, конечно. Вот, Никитос попросил, я ему достал. Пусть развлекутся. Там, знаете, как круто? Я пять раз был. Огромные тематические залы по киношкам и все как настоящее. Некоторые места очень стремные, но я туда девчонок не водил. Представляю, сколько было бы криков. Туда можно даже заказать еду, только нужно встречать курьера на улице, чтобы не светиться, но вообще, поскольку это бывшее фабричное здание, там сидит много различных арендаторов, так что вряд ли кто-то будет выяснять, откуда ты. Кстати, можно и на ночь поехать… Резкий звонок в дверь оборвал Леху на полуслове. Тифон пошел открывать. В прихожую ввалилась Зоя. Без шапки, со снежным сугробом на волосах и тут же долетевшим до нас запахом ягодных духов. — А вот и наша новая Снегурка, — сообщил Леха. — Новая? — не мигая, Никита смотрел на то, как Тифон возится с Зоиным шарфом, зацепившимся за застежку пальто. — Настина замена. Эта новость мне не понравилась, и было ясно, что Насте она понравится еще меньше. После четвертой елки, проведенной в торговом центре, она, выступая, больше не стеснялась, слова не забывала, и держалась совершенно раскованно. Со стороны — настоящая Снегурочка. Милая, улыбчивая, зажигательная. Весело играла с детьми и даже в одном месте пела. Ее фото с Дедом Морозом стали живыми и разнообразными. Она научилась позировать. И столь веселой прежде я Настю не видела. — Рыжая Снегурочка — это почти как Снегурочка-афроамериканка, — сказала я Лехе. — Это вы про меня? — звонко выкрикнула Зоя. Амелин прикрыл глаза ладонью. — Ага, — ответила я, немного разозлившись. — На месте детей я бы в тебя не поверила. Зоя босиком, в тонких эластичных колготках быстро вошла на кухню. На ней была коричневая расклешенная юбка ниже колен и объемный зеленый свитер. — Я бы тоже в себя не поверила, но Леха сказал: «Выручай», а я уже в прошлый раз отказалась. — Цени, что я тебе первой предложил, — Леха подставил ей щеку для поцелуя. Она торопливо чмокнула его и оглядела стол с пустыми тарелками. — А что у вас к чаю? Но к чаю ничего не оказалось, и Тифон вызвался сходить в магазин. Зоя стала отказываться, однако он все равно ушел. Следом собрались и мы с Амелиным. — Не понимаю, что он с ней так носится, — сказала я, когда мы уже вышли на улицу. — Строит из себя принцессу. Амелин укоризненно покачал головой. — Я тебе сейчас кое-что скажу, — он осторожно взял меня за руку. — Только, пожалуйста, не обижайся. Просто знай, что я тебя люблю даже такой. — Даже какой? — я попыталась высвободиться, но он был настроен игриво. — Любой люблю. Только сейчас у тебя это опять. — Что опять? — То, о чем ты просила говорить, когда это происходит. Выдернув руку, я остановилась и несколько долгих секунд мы смотрели друг другу в глаза. На его лице под капюшоном двигались тени. — Зоя ничего из себя не строит. Ты просто ревнуешь. — Что? — я не поверила своим ушам. — Думаешь, я не понимаю, с чего это ты вдруг согласился туда пойти? Уж точно не потому, что ты такой дружелюбный и компанейский. Проверяешь меня, да? Наблюдаешь: что я скажу, как посмотрю. Типа испытание, да? И после этого заявляешь, что «опять» у меня? Развернувшись, я зашагала дальше. Он поспешил догнать. — Это я не тебя проверял, а себя. Хотел убедиться, что больше не переживаю по этому поводу так, как раньше. — Ну, и? — Переживаю, но вроде уже лучше. Хотя то, что ты злишься на Зою… Мне пришлось снова притормозить. Во время разговора с Амелиным всегда нужно было оставаться начеку и следить за его мимикой. Одна и та же фраза могла означать совершенно разное. — Я тебе сто раз говорила, что ревность — это самое бессмысленное переживание на свете. Либо тебя любят, либо нет. А если не любят, то никакой ревностью этого не исправить. — Ошибаешься, — неожиданно твердо, будто ставя диагноз, произнес он. — Ты просто ничего по-настоящему не теряла. — Неправда! Когда ты ушел из Хризолита, у меня случилась паническая атака, и я чуть не задохнулась. По-настоящему! Я! Я, Амелин, чуть не умерла, не метафорически, а по правде. Физически. Как ты вообще мог со мной так поступить? Эти слова возымели просто магическое действие. Он словно выдохнул переполнявшую его тревогу в виде облачка пара и прислонился лбом к моему лбу так, что оба его глаза слились в один. — Ты же знаешь, что я сделал это ради тебя. Чтобы тебе было проще. И легче. — Легче что? — Легче выбрать кого-то лучше меня, — он чуть наклонил голову и один глаз разъехался на два асимметричных. — Я очень старался поступить благородно. Это ведь так называется? Я почувствовала, как пульсирует его сердце. Этот разговор в различных интерпретациях на протяжении всей осени мы повторили уже много раз. Но Амелин до сих пор никак не мог окончательно успокоиться. — И как я должна была об этом узнать? Если не считать выходку в душе, ты не устроил ни одной душераздирающей сцены, — я отодвинулась. Из-за перекошенных, как на картинах Шагала, глаз, начинала кружиться голова. — Я пытался быть, как ты говоришь, нормальным. Он взял меня за руку и засунул ее в карман своего пальто, но в ту же секунду мои пальцы нащупали нечто металлическое и очень холодное. Потянув, я выудила оттуда Лехины наручники. — Нормальным? — Это не я, — он рассмеялся, явно не ожидая их увидеть. — Клянусь. Хочешь, отнесу назад? — Ладно, — я взяла его под руку и повела в сторону метро. — Если скажешь, что ты увидел на картине, можешь оставить эту игрушку себе. — Нет, пожалуйста, загадай другое условие. — Это что-то стыдное? — Для меня — да. — Тогда я тем более хочу знать. — А вдруг это очень сильно стыдное? — Чем стыднее, тем любопытнее. — Ты жестокая и совсем меня не жалеешь. — Ни капли. К нам сегодня психолог на общагу приходила. Рассказывала, что люди, подвергшиеся в детстве насилию, склонны к виктимному поведению и мазохизму. — Так я и знал. Мила говорила, что ты только изображаешь святошу. — Сердце матери, Амелин, не обманешь. Он снова достал наручники и многозначительно покачал их на пальце. — Еще немного и ты вынудишь меня ими воспользоваться. Наша шутливая перепалка грозила вот-вот перерасти в очередную маленькую баталию, как неожиданно Амелин сдался. — Ладно. Ты имеешь право знать обо мне все. Но я тебя предупреждал, — он немного помедлил, решаясь. — Это деньги. На картине со счастьем я, Тоня, увидел деньги. Представляешь, какая я, оказывается, посредственность, и какое у меня ничтожное счастье. Это, наверное, самое стыдное, что я узнал о себе за всю жизнь. — Глупости. Что в этом стыдного? Всем людям нужны деньги, а тебе особенно. — Но счастье! Оно никак не может измеряться деньгами. Это же очевидно. — Картине лучше знать. — Может, они все-таки ошибаются, эти картины? — Не ошибаются. Просто все остальное для счастья у тебя уже есть.