Можно исполнить твое желание?

      Антон ошеломлен. Так он себя чувствует, когда натыкается на странный белый (и открытый) конверт без опознавательных знаков. Нет, тогда ему лишь любопытно и непонятно, почему это попало в его руки и почему никто не помог «бедолаге», хотя, учитывая возгласы коллег за стеной, можно было сложить вполне логичную общую картину их продуктивности. Работали они нормально, чего уж там, это первый косяк на памяти Антона, если только Дима не припрятал сотню других, чтобы нагрузка не росла для Антона в геометрической прогрессии, ибо он отвечал так же за часть с пиаром. А вот когда Шастун совершает фатальную ошибку и разворачивает ровный квадратик бумаги… Естественно, сначала он долго колеблется между тем, чтобы залезть в конверт и одним глазком посмотреть на корявые детские буковки (откинувшись на месте, разумеется) и тем, чтобы сразу же дать нагоняй Сереже и Арсу за проеб. Однако долго чаша весов порядочности качаться в зоне порядочности не могла: у Антона она одна большая — беспардонная, любопытная и цветом точно не белая, какой часто видят мораль. Антон не сразу понимает на каком языке читает. Буквы русские, знаки препинания имеются, предложения, пусть и с трудом — отвратительный почерк, — но выстраиваются… Вот только желания там вовсе не детские да имена мелькают такие интересные, до боли знакомые! «Здарова, Дедушка Мороз! Тебе пишет Арсений, уже совсем не маленький мальчик, но для тебя могу быть… ладно. Все не так плохо, хотя Серега сказал мне загадать тебе кое-что такое, от чего даже ты, весь такой всемогущий, охуеешь…» Строчки пляшут то еще танго, а типичная арсеньевская логика типичнее самого вторника. Первый раз Антон читает поверхностно, до конца не осознавая, каков пиздец там изложен. Уже во второй раз его глаза становятся круглее самого круглого пятака, а обезьянка с тарелками с силой швыряет эти тарелки куда-то прочь и покидает его разум со словами: «в пизду вообще». Он откидывает голову на спинку стула и прячет горящее лицо в ладонях. Тело вкидывает реакции одну за другой, не заботясь о том, что полученная информация не успела пройти фильтрацию и не была определена в специальную ячейку его разума или хотя бы на захудалую полочку у самого выхода, чтобы забыть при первой же подвернувшейся возможности. У Антона ноги ватные, а холодный пот ручьем валит. И все-таки он решает выбраться из помещения любой ценой для экстренного проветривания своей башки, чтобы окончательно там ничего не скипелось. Проходя мимо рабочего места Арсения и Сережи, он лучисто улыбается, как бы поощряя дурачества этих двух, но сам старается мельком… рассмотреть? Увидеть подтверждения выведенным чернилами словам или, быть может, заметить то, что ранее в упор не замечалось?       Антон не знает.       Не укладывается. Разве Арсений задерживает свой взгляд на нем чаще положенного? Кто вообще устанавливает это «положенное»? Он старается найти повод прикоснуться лишний раз? Да что такое этот ваш «лишний раз»… Черт. Да, именно этим Арсений и занимается. Он старается быть всегда ближе, быть самым смешным и самым заинтересованным в разговоре с Антоном; невзначай проводит кончиками пальцев по предплечью, умело маскируя это под «привлечением внимания» и коленками бодается, как вместе сидят. Сучит на всех и вся при каждой подколке в его сторону и каждую глупую идею на лету подхватывает. Он хочет быть для него синонимом слова «комфорт», и Шастун уверен, что это так, уже без всяких отмаз. Мороз кусает Антона за нос и щеки, но тому все равно. Он просто стоит у отделения почты, силясь поверить в происходящее. Тут то ли забыть хочется об описанных бесстыдствах, то ли каруселью крутить перед глазами, изучая каждое криво выведенное слово — не понятно. Тем не менее, спустя еще пару минут, проведенных на пару с морозным воздухом, Антон делает вывод, что в жар его бросает далеко не от стыда. Кончики его ушей горят не только от ледяного шепота ветра, они горят от представления поповских грез наяву. Шастун понимает, что его тело мириться с переохлаждением не готово, а потому следовало бы вернуться и закончить начатое. Вот так легко было выйти в ахуе, а зайти в не менее сильном ахуе. К письму Антон не притрагивается. Даже не дышит в ту сторону. Если он собирается выполнить поручение и уехать сегодня домой с чистой совестью, то отяготить свой мозг семью замками с железными цепями — решение правильное, невзирая на дичайшую сложность с выполнением. Он прикручивает внимание на внешние раздражители столько, сколько требуется до конца этого дня. Как только он прощается с Юлей, Таней и еще несколькими сотрудникам, которым они явно скрасили сегодняшнюю рабочую тягомотину, Антон сознает, что у выхода его ждет он. Да, помимо Арсения рядом нерасторопно курит Поз, и Сережа мило беседует с организатором благотворительности, но темноволосая макушка привлекает Шастуна на манер маяка для капитана дальнего плавания. Попов тот еще черт, думает Антон, мысленно жалуясь на такой беспощадный «сюрприз» от коллеги. Кстати, об этом. Уже надевая теплый черный пуховик, Шастун вспоминает о письме, которое он спрятал бог знает куда. Руки чуть истерично шарят по всем имеющимся карманам, но пропажа находится довольно быстро — во внутреннем, у сердца. Антон не пользуется внутренними карманами и наличие такового в новом пуховике не принесло какого-то чувства радости, но как кстати он воспользовался им сегодня… На улице не так темно, как казалось за окном. Антон подоспевает как раз к моменту проведения голосования Димы про новогоднее настроение. — Вы знаете, а у меня сегодня это ваше настроение появилось, — подает голос Арсений. Шастун выгибает бровь неожиданному заявлению, распечатывая новую пачку сигарет и доставая одну. Вот у кого-кого, а у Попова под Новый год настроение обычно находится в заднице орангутанга. — Ой, а я как раз по ощущениям утром как будто бы в Нью-Йорк попал… Антон наивно надеется отвлечься, ныряя в воспоминания с головой. Он рассказывает, рассказывает, а голубые глаза его словно насквозь прожигают. Сделать бы вид, что все как раньше, но это не так. Не в силах больше терпеть, Антон смотрит в ответ. Арсений спокойно выдерживает взгляд и скорее всего сам пытается прочесть что-то, о чем ему пока знать не позволено. А что, если письмо попало в руки к Шасту не просто так? Реагировал бы сейчас Попов так спокойно? Пытался бы понять о чем сейчас думает парень? Нет, вряд ли знает, делает вывод Антон. И хорошо.

***

Следующая пара суток проходит как в тумане. Бесконечные дела, дела, дела, а в промежутках не что иное, как беспокойный сон. Почему человечеству так важно скинуть все необходимые задачи за год на декабрь месяц? Когда-нибудь Антон поймет (нет), но точно не сегодня. Работа могла бы проходить намного приятнее и легче, если бы не одна существенная проблема, затмевающая все остальные тщательно выстроенные задачи… и, как на зло, у этой проблемы есть прекрасное кодовое имя: Арсений. Их диалоговому окну покровительствует, очевидно, перекати-поле, которое не передает безнадегу таких масштабов даже в пустыне. Парни без причины и так списывались редко, а здесь она есть, причем такая веская, правда, существует она в мире Антона, где Арс понятия не имеет на что обрек своего друга. Разница между мирами с Арсением и без него только в том, что во втором случае Антон обладает некими знаниями без нужды их применения, но если вернуться к предположению номер один, то реакция тела в виде моментально вспотевших ладоней, колючей волны мурашек и озноба говорит сама за себя. Он подал бы знак, уверяет себя Антон. Не настолько же Попов ссыкло? Было бы странно знать о том, что предмет его воздыхания в курсе и прикинуться валенком — уж лучше тогда обувью клоуна: она большая, яркая и ходить в ней сложно… Более странным было бы вкинуть вот это, рискнув их устаканившимися взаимоотношениями, пусть предпосылок к неопределенности не было. Как оказалось, простым и легким общение видел только Антон. Как бы то ни было, рассматривать письмо в амплуа приятельской шутки он отказывался наотрез. Слишком нехарактерное для Арсения поведение: тот разыграл бы вживую, упиваясь эмоциями жертвы. А если вспомнить их крайнюю встречу, не говоря уж об анализе структуры образа действий этого ебика в зоне оптимальной досягаемости Антона на протяжении… на протяжении сколького времени? Теперь страшно по-настоящему. Как долго на него смотрят с придыханием? Как долго он является объектом чужих желаний? Что Арсений Попов — взрослый состоявшийся и покоривший сердца многих мужчина собирался делать дальше с влюбленностью к такому, как Антон? Арсений всегда являлся для него примером той взрослости, в которой себя не теряют: ты взрослый рассудительный человек, умеющий нести ответственность и принимать сложные решения, но твое «я» и твои демоны не сворачиваются клубочком у ног, активно стараясь подставиться под те же ноги, чтобы наступить было легче, нет. Не про Арса эта хуйня. Про него, когда демоны плещутся в море спонтанности со словами: «ура ура давай давай.» Про него, когда рефлексия заканчивается танцами на стрипах в лучшем случае, в худшем — с сигаретой в руках и невидящим взглядом вдаль. Арсений — это всегда риск.        Быть может, только не с людьми. Или только не с ним. А что ему? Размышляя о чувствах и предполагаемых поступках Арса, в потоке соображений не сразу нашелся вопрос о чувствах самого Антона. Думать об этом хочется в последнюю очередь не потому, что это не считается за важное, а потому, что тогда придется нырнуть и начать слышать, думать, анализировать. И анализировать не кого-то другого, а себя — и судить тоже себя. Однако в одном Антон уверен точно: если думать есть о чем, то все, приплыли, отдаем якорь. Впрочем, думать придется немножечко быстрее, чем изначально планировалось.       Шастун приезжает домой в час ночи и вваливается в квартиру чуть ли не свежеспиленным бревном. В голове он с усилием крутит три слова: душ, еда (под вопросом), спать. Первый пункт выполняется за рекордные десять минут, но второй стопорится из-за ожившего телефона. Антон долго противится зазывающим вибрациям от уведомлений, но любопытство берет над ним верх. Источником шумихи оказывается общий чат с ребятами, причем шумиха — лучшее олицетворение происходящего, так как обычно беседа воскресает исключительно по праздникам или в период майских шашлыков. Здесь же на каждую минуту приходится по три сообщения минимум, отчего глаза на лоб лезут. Плюс к удивлению зарабатывается за счет темы активной переписки. В ебало прилетает то, как Дима тактично сливается, а на подходе еще и Арс. Он пишет, что скорее всего уедет совсем скоро в Питер, что все сольются, и даже спорит с Серегой о том, что Шаст стопроцентно откажется. Вот только осталось понять, от чего же ему отказываться. А отказаться бы от дружеских «посиделок» со всякими разными людьми он очень даже хотел. В первую очередь потому, что заебался неимоверно. Энергия на нуле, мысли все еще витают вокруг детских историй, да и… вообще… а пиздострадать когда прикажете? Но. Останавливает его написать простое «не, пацаны, давайте без меня» только одно. Точнее один. Почему-то кажется, что только Антон может повлиять на присутствие этой сучной задницы на попойке — иначе же не назовешь, пусть Сережа балуется максимум сладкими водичками. Зато остальные нажрутся как черти. И Антон был бы не прочь вместе с ними, но только нажраться, а не контактировать. Его терзает странное чувство с намерением подсказать, а может, и добить. Как будто бы едва он ступит шаг на встречу душевному равновесию и личному спокойствию, то все. Это все. Однако не хочет он отпускать. Антон стопроцентно жаждет его видеть. Только ли видеть? Глупо опираться на лесть, на самоощущение как желанного объекта, когда у самого при упоминании даже вскользь, внутри становится сначала тихо-тихо, а потом приходит осознание, что все это обман, потому что дальше только гроза. И вот тогда это «тихо-тихо» превращается в текучий ток… Год пусть уходит, но вот Арсений — нет, не сейчас. Телефон Антона летит куда-то в сторону подушек на синий диван с отправленными «ок, я буду» и «та давай, Арс». Он даже не знает, что следом пришло «ну ладно, заскочу на ваш голубой огонек» (с подмигивающим смайликом) *** Голубой огонек какого-то хуя состоялся в квартире Матвиенко. Антон отчетливо помнит, как все долго и нудно искали с кем поехать, как поехать и куда поехать, чтобы бухнуть (зачем так тяжело?), но нервы сдали, и все приплыли в какой-то бар, забронировав вип-зону. Однако бар оказался хуевым, в результате чего пришлось быстро уматывать. Пока народ веселел, Антон скисал все больше и больше. И, кажется, не один Антон — Арсений присутствовал косвенно, дежурно улыбаясь, изредка поддерживая разговор, но большую часть времени залипал в телефоне. Как только гости в лице двух близких друзей Сережи, его девушки Ани, Позовых (которые все-таки выбрались), Антона и Арсения перебираются в обитель Матвиенко, атмосфера становится совсем расслабляющей: ребята тонут в мягкой обивке кресел, дивана, неторопливо потягивают кто пиво, кто чего покрепче, а некоторые затейники пытаются растормошить всех и вся для настолки, правила которой известны одним производителям, которые писали инструкцию так, словно хотели унести секрет игры с собой в могилу. В правилах разбираются долго, со временем совсем забывая об изначальной цели разобраться в этой хуйне и беседуя о своем приглушенными голосами. Антон решает выцепить Арсения как только покурит (всю пачку скорее всего), и выходит на балкон вместе с Димой. — Домой поедешь на праздники? — прерывает тишину Поз, параллельно втыкая в обзор очередной приставки. — Купишь? — переводит тему. — Сам себе не хочу. В этот момент на балкон выплывает Катя, держа в руках телефон на громкой связи, где кто-то явно не в трезвом состоянии поздравляет их семью с наступившим Новым годом, хотя до того еще… сколько же до него… Поз бросает недокуренный бычок, со смехом следуя в квартиру за женой и благодаря чей-то голос за такие искренние поздравления, пусть и преждевременные. В момент закрытия двери перед его носом (решение выкурить как минимум две сигареты не меняется) в проеме виднеется Арс, направляющийся на кухню. Антон холодеет совершенно не из-за погоды. Он расправляется с сигаретой в несколько мощных тяг, но за следующей не тянется — рука замирает, когда Арсений высовывает голову из-за двери: — Холодно? — Прикинь, Арс, зима пришла. Но тот хмурится и возвращается на кухню. Больше Антону курить не хочется. Свет выключается, и Шаст готов поклясться, что запахло проебанной возможностью так сильно, что деваться некуда. Зато выдумывать больше ничего не надо. Он спокойненько заходит в помещение, пока чужой силуэт со стаканом в руках не пугает его до усрачки. Антон автоматически отскакивает с громким матом. Силуэт складывается пополам от смеха, узнать который, как два пальца об… — В край ебанулся? — возмущенно шипит Шастун, полагаясь на приглушенный свет из соседней комнаты, где сидят все остальные. В остальном приходится включать режим ночного видения, которого у людей отродясь не существует, но Антон очень старается не обращать внимания на такую маленькую деталь. — Я собирался уходить, но водички захотелось. — Действительно, зачем включать туда-сюда, экономия ж — наше все. Антону кажется, что Арс усмехается, но знать хотелось бы наверняка. Он устраивается рядом, упираясь задницей о стол, тем самым копируя его позу. Почву для различия невербалики или откровенную залипаловку Шастун подготовил, молодец. — К своим на Новый год поедешь? — крутит в руках стакан Попов в гармонии со своей меланхолией. — Вы все по очереди решили меня спросить, чтобы потом свериться? — спокойно отвечает Антон, пытаясь скрыть волнение за иронией. — Торжественно клянусь не участвовать в обсуждении твоего перемещения по земному шару. Антон тепло улыбается. Пожалуй, сейчас он способен только на это. — Не знаю еще… скорее всего поеду. А ты? Арсений отлипает от стакана и поворачивает голову, смотря прямо, уязвимо, что ли. Вряд ли тот был готов к ответочке. Зато Антон думает, что глаза его и во мраке мрачном бы завидел. — Не думал еще. — А о новогоднем желании думал? Или не имеется такового? Ну, ляпать, так ляпать уверенно. Кольца на пальцах рискуют стереться о кожу из-за активного вмешательства в их существование, но Антон не может не. Арсений качает головой, насмешливо фыркая и ставя пустой стакан на стол. — Похоже, перемыть косточки хотят не только тебе. Антон догоняет не сразу, зато как догоняет, то смеется без стеснения, почувствовав, как кандалы нервяка отпускают его задницу. Надо же, вот так неожиданность, агада. — Я вел себя в этом году не очень. — Думаю, ты искупил свои грехи с того корпоратива, а так ты замечательный мальчик, — вкидывает Антон как бы без задней мысли, но очень даже с задней на самом-то деле. Он устраивается поудобнее, дабы запечатлеть развернувшуюся картину на лице Арсения, но тот реагирует примерно никак. То ли забыл о дурацком письме, что мучит Антона и днем, и ночью, то ли профессионально прикидывается дурачком. Валенком, так сказать. Нет, клоунскими ботинками! Однако что-то в его чертах заметно меняется — еще бы свет подогнали… Антон собирается двинуться к выключателю, но Арс отмирает: — Тебе Поз о случае на корпорате разболтал? Ну какой же феерический балбес, наивный, как младенец, невозможный просто! И лыбится стоит с ангельским видом, глазами сверкая. Антон улавливает все, несмотря на окутывающую их полутьму. На вопрос Арсения он качает головой, тщетно выискивая если не из тысячи, то хотя бы среди десятков вариантов дальнейшего исхода событий истинно верный. Может, эта затея провальная от и до, но Антон готов подать все на блюдечке с голубой каемочкой. — Нет, не Поз, — подтверждает словами свой отрицательный кивок Шастун. Арсений глядит выжидающе, вероятно, генерируя наводящий вопрос, но Антон тянется к карману штанов и выуживает оттуда смятый листочек. Нужно отдать должное Попову, который догадывается в сию же секунду. — Поведаешь мне историю создания… этого? Кадык Арсения дергается, когда он берет в руки письмо. Крутит его в руках пару секунд, не решаясь развернуть, но, деланного не воротишь… «Здарова, Дедушка Мороз! Тебе пишет Арсений, уже совсем не маленький мальчик, но для тебя могу быть… ладно. Все не так плохо, хотя Серега сказал загадать тебе кое-что такое, от чего даже ты, весь такой всемогущий, охуеешь… Я вообще мальчик замечательный и вел себя на отлично, кроме одного случая на корпоративе… только ты не сердись, дедушка, я исправлялся после этого как мог! Заебался конкретно, это да, но и ты пойми меня, этот год конкретно всех нас помотал. Такого ужаса я давно не испытывал. Да ты и сам знаешь. Надеюсь, с головой у тебя все отлично. А желание? Ну да, хочу я сесть на добротный хуй, желательно, на один конкретный, но эта формулировка мне не сильно нравится. Да она вообще не моя. Я хочу не только хуй этого человека, а его всего, понимаешь? Мне так часто хочется запустить пальцы в его дибильные кудри, поправлять их там вместо него постоянно… и обнимать, и запах его чувствовать, и смешить постоянно. Дедушка, будь добр, тепла моему сердцу подвези. Вот понимаешь, хочется простого человеческого — мира, счастья, здоровья, Антона. Боже, чем я занимаюсь? Сережа дибил. Подари и ему любви, пожалуй. Мозгов тоже можно. (Ну раз уж друзьям уже желаю, так и к Антону голубей отправь, вдруг поможет) Если совсем честно, то я безумно устал. Подари мне абонемент на массаж или избавь от одиночества? Ладно, остановимся на массаже… Арсений, 39 годиков». Теперь Антон сам не хочет включать свет, потому что банально не готов видеть Арса в таком состоянии. Он уверен, что тот красный, как одни его ублюдские штаны, при виде которых хотелось стать ветром. Когда Попов заканчивает читать сее произведение искусства, то усиленно трет пальцами переносицу, вздыхая лишь обреченно. — Антон… я… — Стой, давай так. То, что там написано, это шутка или…? — Смотря с какой стороны посмотреть? — бросает истеричный смешок Арс. — То есть, мне голубей ты отправлять передумал, а Сереже мозги подарить все еще хочешь? Тот начинает ржать так откровенно, что у Антона появляется резкое желание заключить его в объятия. Ну все, полундра, свистать всех наверх… — Там обо мне? — добивает Шастун, чтобы не убедиться, нет, а облегчить подбор слов для дальнейшей тирады. — Я бы мог сказать, что это какая-то неудачная шутка, но ты мне заранее не веришь, я вижу. — Вообще-то это первое, о чем я тогда подумал, но у меня было время для более детального разбора. — И к какому выводу ты пришел? — Мне все еще интересно как это было создано. Арсений закрывает лицо, отсмеивается еще немного, но затем рассказывает. Антон не знает, было оно так или нет, но умалчивал этот козел о чем-то явно. А когда история подходит к концу, Шаст догадывается, о чем его спросят. И почему-то сейчас он ответ знает. — Кажется, голуби ко мне уже прилетали. — Что? Антон закатывает глаза и на месте мнется. Блять, вот и что теперь? Все ему испортить надо, вот урод. — Я долго сидел со всем этим, накручивал себя, но точно знал, что мы должны встретиться и обсудить… а потом допер… — слова совсем уже теряются. Впервые у Антона не выходит выкрутиться, сымпровизировать, отыграть. Все на поверхности, но так, сука, сложно сказать словами через рот именно ему, — слушай, чисто теоретически, ты бы попробовал со мной? — А ты? Чисто практически, — с убийственным спокойствием переводит Арсений, обводя взглядом всего Антона. — Нет, у тебя ебаная привычка отвечать вопросом на вопрос, — улыбается Шастун, медленно подаваясь вперед, — можно?.. Они целуются почти что невинно, неловко тыкаясь в губы, ведь дело не в том, что это впервые, а в том, что свет из соседней комнаты погас именно в этот момент, и тыкаться пришлось наугад. Правда, как только Арсовы губы находят его собственные, свет возвращается, как и сердцебиение Шастуна, остановившееся где-то на начале всего разговора. Он обнимает его сначала за плечи, потом одной рукой гладит щеку, уже двумя шею, спускается к ключице, пока Арсений скользит языком к нему в рот. Антон чувствует, как тело наполняется чем-то исключительно светлым, таким радостным и до боли нужным. Нужным ему, нужным Арсу. Их бы сейчас прервать кто-то должен по классике жанра, однако этого не происходит. Арсений и Антон целуются на чужой кухне почти без света. Иногда поцелуи выходят смазанными, приходятся куда-то в подбородок, еще ниже, но когда сильно хочется, губы непременно находятся. Когда Арсений отстраняется первым с фирменной улыбочкой, Антон чувствует себя расплавленной жижей. — Можно исполнить твое желание? — интересуется он. — Какое из? — смеется Арсений, вплетая пальцы в русые волосы. Антон фыркает. — Естественно, про абонемент на массаж.