Тихие часы человечества

Когда разведчики добрались до опорного пункта Гарнизона, колоссальное давление наконец оставило их. Леви, вытирая лицо от крови, пелил взглядом Лизу, и не скрывал этого. — Капитан, ты что-то сказать мне хочешь? — Лиза задала ожидаемый вопрос. — Йоханссон, с каких пор на «Ты»? — негодование после Троста, не отпускало его, хотя он пытался его сдержать. — Знаешь, если бы не финальный исход битвы, я бы рапорт на тебя написал. Поперли бы тебя в твое училище и сидела бы там дальше, поджав хвост, — он не кричал, это было не в его стиле, но говорил эти слова будто с особой обидой. Он только что вернулся от Петры, она до сих пор не пришла в себя, и было видно, что каждый новый час ее отключки мучил Леви. — Оставление в опасности личного состава, риски, связанные с жизнями моих людей. Увечия старшего сержанта Рал и других солдат. Не сосчитать косяков, которые будут числиться за тобой. — О, а бросать все на полпути и скидывать ответственность на солдата младшего звания, это прям повод для гордости? Знаешь что, капитан? Ты просто…- Лиза вспыхнула моментально и собиралась сказать что-то очень грубо и мало цензурное, но Эрвин вовремя встал между ними. — Лейтенант, не стоит продолжать эти распри, — прервал он. — А вы капитан? Не разбрасывайтесь громкими словами. Лейтенант Йоханссон действовала в рамках переданных ей полномочий. Более того, она выполняла мой личный приказ — бороться за Эрена и за закрытие ворот любой ценой, — сказал Эрвин, не повышая голоса. Что Леви, что Лизе ругань не была свойственна, но нервы в тот день оголились настолько что люди которые всегда боролись плечом к плечу сейчас бросались друг на друга. — Эрвин, ты не был там, — процедил Леви, сложив руки на груди. — Ты не видел, как она рисковала. Не видел, как мои люди… — Я видел результаты, — перебил Смит. — Брешь закрыта. Трост отвоёван. Эрен Йегер жив. И твои люди, капитан, тоже. И старший сержант Рал тоже придёт в себя. Врачи говорят, что она будет в порядке. Леви передёрнуло. Его отчитывают, и он позволяет это? В каких бы отношениях он не был с Эрвином, но чувствовать его превосходство — как вернуться на десять лет назад, когда командующий силком поймал Леви в Подземном городе, затащил в Разведкорус и заставил подчиняться. — Успешное завершение операции — заслуга в том числе лейтенанта. А за такое обычно представляют к награде, — добавил Эрвин, и Лиза сразу резко воспротивилась: — Не надо мне никаких наград. Я не для этого… — А это, Лиза, уже не вам решать, — отрезал Эрвин и вернулся к Леви. — Капитан, я понимаю ваши чувства. Но сейчас не время для внутренних разборок. Мы только что выиграли битву, но не войну. Нам нужно идти дальше. А для этого — работать вместе несмотря ни на что, — Леви молчал. — Я оставлю вас. Но, Лиза, от вас буду ждать подробный отчёт. — Будет сделанно, командующий, — откликнулась девушка, и собиралась уходить, но Леви все же нашел, что сказать ей в след. — Йоханссон, это было сумасшедствие, ты знаешь, — Лиза обернулась и усмехнулась на его такое точное замечание. — Победа за тобой. Но в следующий раз, предупреждай, когда соберёшься делать что-то безрассудное. Чтобы я хотя бы знал, кого нестись спасать. Лиза не нашлась, что ответить. Только кивнула, чувствуя, что напряжение, которое возникло между ними на фоне бойни, наконец начинает отпускать. — Договорились, капитан. По завершению операции ещё два дня в Тросте зачищали титанов. Значительный вклад в это дело внёс Разведкорпус — бойцы работали вручную, там где не доставали пушки. Для Лизы и её новобранцев это время стало возможностью для бесценного урока. Новички отрабатывали манёвры и технику убийства титанов под присмотром. Все вокруг поражались — лейтенант и в такой ситуации умудрялась преподавать: комментировала каждое действие, указывала на ошибки, направляла, подстраивала и хвалила за удачные приёмы. Полезный опыт в реальных руинах и с настоящим риском, но под пристальным вниманием. После того как в городе забили всех титанов, из него начали вывозить трупы. В руинах, под завалами, в подвалах и на улицах находили гражданских, детей и стариков и тех, кто в первый день трагедии оборонял город, пав смертью храбрых. Среди них были и её кадеты. Их было несколько. Лиза узнавала каждого по обрывкам формы, по жетонам, по особым приметам, которые знает только инструктор, воспитывавший своих полопечных три года. Это было тяжело. Невыносимо тяжело. Тела забирали родственники. У подножия стены они лежали под белыми простынями, аккуратными рядами. У каждого табличка с именем. Родители приходили, находили своих детей, падали на колени, плакали, обнимали эти холодные, белые свёртки. Лиза не могла лично выдавать тела — у руководства на нее были большие планы и много поручений. Ей дали понять, что это не по ее части. «Вы солдат, лейтенант. Ваша задача — живые. С мёртвыми разберутся другие». Формально — так и есть, оставалось только смириться. И она смирилась, но нашла способ попрощаться с павшими. О каждом она написала письмо, которое потом родители находили рядом с телами вместе с табличкой и именным жетоном. Она писала их ночью, при свете керосиновой лампы. Писала о том, какими достоинствами обладал кадет, какие успехи совершал, рассказывала моменты гордости. Писала всё самое хорошее — то, что родители должны были знать о своих детях, то, что не влезало в сухие извещения о смерти. В конце благодарила за сына или дочь. За то, что они воспитали человека, который выбрал защищать человечество. За то, что они отдали миру того, кем можно гордиться. Лизе оставалось только вернуться в рутину отчётов и тренировок, пока через пару дней, в ее кабинет не ворвалась Ханджи, вскользь постучавшись. — Лиза! У меня предложение, от которого ты не сможешь отказаться, — на веселе начала Ханджи и хлопнула ладонями по плечам девушки, которая до этого тихо сидела за столом с бумагами. — Помнишь, как раньше мы собирались у костра после вылазок? — задорно спросила она, не отпуская от плеч Лизы рук. — И тебе добрый вечер, майор Зое, — улыбнулась Лиза, обернувшись к ней. — Да, конечно. Золотое время было. — Так вот, эта традиция никуда не делась, — в предвкушении сказала Зое. — Разведкорус на всех нас плохо влияет — все вечно в бумажках, да тренировках. Поэтому хватит. Сегодня отдыхаем! Как раньше, — Лиза, несмотря на усталость, отнеслась к этому предложению с интересом, к тому же Ханджи умела быть настойчивой. — Я отправила Моблита за мясом, он скоро будет. Присоединяйся. Сегодня единственный день, когда все согласились отложить дела. Лиза замялась. Она посмотрела на стопку отчётов, потом в окно, где уже сгущались сумерки. Вспомнила, как хорошо ей было с этими людьми несколько лет назад. Как чувствовала себя частью чего-то большего, чем просто армия. Частью семьи. — Нельзя упускать такую возможность, Лиза. Ты тоже должна пойти. — Ладно, — сдалась она. — Я скоро подойду. Вы же ещё не начали? — Отлично! Мы только собираемся все. Давай. Жду тебя, дорогуша! — Ханджи снова хлопнула ее по плечам, и, удовлетворенная тем, что шалость удалась, вышла. Лиза посмотрела на документы, подумала и решительно отодвинула всё в сторону. Подождет. А такие вечера — нет. Поверх майки, она надела рубашку нараспах, и аккуратно закатала манжеты так, чтобы ткань плотно прилегала к запястьям. Чтобы случайно не оголить то, что должно оставаться скрытым. Она не любила показывать свои шрамы, особенно тот, что остался после попытки самоубийства. Длинная белая, рваная полоса на левом запястье была слишком заметной, поэтому Лиза всегда следила за тем, чтобы бинты или длинные рукава всегда закрывали ее, чтобы не смущать людей, не видеть в их глазах жалость или, того хуже, отвращение. Чтобы никто не догадался, насколько хрупкой может быть её душа. Из ящика она достала свёрток с сыром, бутылку вина, и вышла из штаба по направлению к кострищу, где парни из Элитного отряда уже таскали бревна, на которых планировали сидеть. Петра собирала ветки, а Леви разжигал огонь. Лиза в хорошем настроении поздоровалась, а потом обернулась на такое же приветствие, но уже от Нанабы. Они обнялись, обменялись шутками, и присели у костра, потому что никакого занятия, пока им не нашлось. Постепенно подтягивались остальные. Каждый что-то принес от себя: вяленое мясо, соленья или, как Лиза, вино. Подошли Моблит и Ханджи — с полными руками картошки и сырого мяса, которое нужно было зажарить. — Вот это да, Ханджи! У нас сегодня пир? Вы не много набрали? — оживилась Лиза и подошла к ним, чтобы принять часть груза. — Когда с тобой орава голодных солдат, много — не мало, — посмеялась Ханджи. — Справедливо, — кивнула Лиза, ловко перехватывая мешок и оценивая припасы. — Давайте, я займусь мясом. Петра, кажется капитан неплохо справляется без тебя. Лучше иди ко мне, будешь в подхвате. — Нашла кого в помощники брать. Она готовить-то толком не умеет, — скептически отозвался Леви, поправляя дрова в костре. — А тебе, капитан, только бы съязвить, — в защиту выступила Нанаба, и все рассмеялись. Лиза быстро заправила мясо специями и порезала, Петра одела куски на шампуры и передала Леви, а потом, по указанию Лизы, отправила и картошку в угли. Пока еда готовилась, в компании прибавлялось шуму и восклицаний. Вовремя, именно когда мясо уже почти было готово, самым последним появился Майк, звеня сумками с алкоголем. Сегодня костёр горел особенно ярко. Трост был отвоёван, ворота закрыты, Петра с пластырем на брови — здоровее здоровых. Оруо и Гюнтер с азартом спорят о чём-то смешном. Рядом с Лизой сидит Леви, потом Ханджи — душа этого вечера, которая перескакивает с темы на тему, жестикулирует, смеется и заставляет смеяться других. Разговоры о настоящем и прошлом, истории о том, как, кто и почему попал в Разведкорпус, о первых вылазках, о смешных ситуациях на тренировках. — А вы, лейтенант? — спросила Петра с интересом. — Расскажите что-нибудь о себе. Мы знакомы столько лет, но я о вас почти ничего не знаю. Почему вы выбрали Разведку? Как вы учились в Кадестком корпусе? Отличались успехами? Родители, наверное, гордились вами! Лиза замерла. И её рука, державшая кружку, застыла на полпути. — Наш сын — наше будущее, — повторял отец каждый вечер, когда семья садилась за скудный ужин. — Он мальчик. Он сможет добиться многого. Ей тогда едва исполнилось пять, и она не понимала, в чем дело. Ясно было главное: будущее — это не про неё. — А я? — спросила она однажды, когда отец снова гладил брата по голове и не смотрел в её сторону. — Ты? — отец на мгновение замер, будто забыл, что у него есть дочь. — Ты выйдешь замуж. Родишь детей. Продолжишь род. — И всё? — Этого достаточно. Она запомнила этот разговор на всю жизнь. «Этого достаточно». Еда в их доме была мерилом любви. Или, точнее, её отсутствия. Мать всегда первым делом наполняла тарелку сына — самую большую тарелку. Потом тарелку отца и свою. А то, что оставалось — корки хлеба, тонкий слой похлёбки на дне котла, иногда кусочек рыбьего хребта — доставались ей. — Ты девочка, — объяснял отец, когда она, ещё слишком маленькая, чтобы скрывать голод, тянулась к хлебу. — Ты ешь меньше. Только это было не так. Она просто ела после всех: после того, как брат брал добавку, после того, как родители доедали своё, и отец откладывал кусок «на завтра», который всегда тайком скармливался сыну. К восьми годам она ела объедки молча и не задавала вопросов. Иногда какая-то жалость у матери всё-таки возникала, но это было не о чем. — Ты такая худая, — вздыхала она, глядя на ребёнка, которого сама же и недокармливала. — На тебе лица нет. Но рука с хлебом все равно тянулась не к дочери, а к сыну. Одежду она получала по такому же остаточному принципу. Старые штаны брата, которые он уже перерос, протёртые на коленях, заштопанные в трёх местах, рубашка на пару размеров больше, с длинными рукавами и так далее. — Тебе должно быть всё равно, — отмахивалась мать, когда она робко просила что-то своё. — Ты же не на парад собираешься. Мать била. Не часто, не сильно, но обычно «за дело». — Не смей перечить! — шлепок по затылку, от которого звенит в ушах. — Ты никто в этом доме. Поняла? Никто! Девочка кивала. Потому что возражать было нельзя. Мать никогда не проявляла к ней такой любви, как к сыну. Она кормила, мыла, укладывала спать — всё это делала по отработанной схеме, которую нужно выполнить, чтобы ребёнок просто не умер. Но не было объятий, поцелуев, тёплых слов перед сном. Все это была привелегия брата. Он всегда был для нее загадкой, хотя когда-то казался героем: он мог подбросить к потолку, рассказать увлекательную историю, погулять с ней. Она помнила один короткий миг — брат держит её за руку, ведёт к реке, показывает рыбок. «Смотри, такая же маленькая, как и ты». И смеётся. А потом что-то пошло не так. Дело было в родителях. Бесконечные разговоры о том, как он важен, какой он умный, сильный, как должен стараться ради всех. Дочь же была всего лишь обузой, которая отвлекает его от великой цели. «Не играй с ней, у тебя учёба», — говорила мать, когда она тянула брата к себе. «Зачем ты берёшь её с собой? Она помешает», — бросал отец, когда сын хотел взять сестру на прогулку. И брат, который был всего на два года старше неё, впитывал это. Он был ребёнком, он тоже хотел любви родителей. И если любовь даётся по умолчанию за то, что он важен, а она — нет, значит, так и надо. К десяти годам он превратился в другого человека. — Убери свои грязные руки, — с отвращением сказал он однажды, когда она, обрадованная его возвращением со школы, попыталась его обнять. — Ты меня испачкаешь. Девочка посмотрела на свои руки — обычные, чуть грязноватые после игр во дворе. — Ты никчёмная, — добавил он, уходя. — Отец прав. Только мешаешься. Он мог принести ей угощение, а потом, когда она тянулась, отдернуть руку. — Это не тебе. Это мне мама дала. Ты думаешь, что заслужила? Точка в их отношениях была поставлена, когда ей было одиннадцать. Она нашла полумёртвого котёнка на улице. Маленький, темненький, с полузакрытыми глазками. Она принесла его домой, надеясь, что мать поможет, но та лишь поморщилась. — Ужас! Выбрось! Нечего тащить в дом дохлятину! Девочка пыталась выходить его, помочь хоть чем-то, но он умер через два дня. Она вырыла ямку в углу двора, положила котёнка, присыпала землёй. Пришёл брат. — Что делаешь? — Хороню, — тихо ответила она. Брат посмотрел на неё, на могилку, потом усмехнулся. Она сидела на коленях и тихо пускала слезы. — Плачешь? Из-за дохлой кошки? — он подошёл ближе. — Какая же ты жалкая, — и наступил на могилку, размазывая землю. — Не надо! — вырвалось у неё, и она подалась телом вперед, заслоняя могилку, будто могла защитить. — Не трогай! Пожалуйста! Не надо! Она схватила его за ногу, затем, когда он дёрнулся, вцепилась в обе. Пальцы скользили по грубой ткани штанов, но она держала изо всех сил, маленькая, худенькая, смешная в своей отчаянной попытке остановить того, кто был гораздо сильнее. — Отпусти, — прошипел брат, недовольно мотая ногой. — Не трогай его! Он ничего тебе не сделал! Он умер! Оставь его! Брат смотрел на неё сверху вниз. — Какая же ты жалкая, — повторил он с явным раздражением, и снова дёрнул ногой, пытаясь освободиться. — Пусти, сказал! Брат резко вырвался из слабой хватки и толкнул ее. Ногой. Прямо в лицо. Каблук ударил в скулу, голова мотнулась в сторону, и она упала на землю, не успев даже вскрикнуть. Во рту проступил вкус крови. А он был спокоен, даже не зол. Просто уставшим от её глупости. — Убери за собой, — бросил брат и ушёл. Она осталась одна, прижимая ладонь к лицу. Девочка заплакала. Не тихо, как обычно, а громко, по-детски, размазывая по щекам грязь и слёзы, и задыхаясь от собственного отчаяния. У костра повисло тяжелое молчание. Не было никакого умысла в вопросе Петры, как она могла знать? Все смотрели на Лизу. Только Леви и Ханджи знали, что в строке «семья» у нее стоит прочерк. — Я сирота, — ровно ответила она, без тени печали, и отпила глоток вина. — Да ладно вам. Лучше давайте я расскажу пару смешных случаев про Эрда и Петру, которых я застала на последнем году обучения в училище, когда сама только перевелась туда. Поверьте, это стоит вашего внимания, — Лиза легко смогла перевести тему и почти сразу подняла в компании смех подробностями о тех, кого они казалось знали вдоль и поперек. Лиза смеялась со всеми, не углубляясь в воспоминания о семье. Для всех было проще заявить «Я сирота», в том числе и для нее самой, которая уже давно отреклась от своего прошлого. Это прошлое, каким бы трудным оно ни было, привело её сюда. К этому огню, к этим людям и тому моменту, в котором, несмотря ни на что, ей было тепло.