Лоскутное одеяло

В дверь стучат громко, требовательно. — Открыто, — говорю я, и в кабинет вваливается Витька. — Чего тебе, Вить? — Евгений Петрович, — докладывает Витька, вытянув руки по швам, — это я Софье подбросил змею. Про гадюку в Софьиной сумке знает уже весь детдом, но у нас нет ни свидетелей, ни улик. То есть не было. Я внимательно смотрю на Витьку и понимаю: не врёт. Не куражится, не выгораживает никого. Но с чего бы ему вдруг признаваться? Клара Геннадьевна уже всех трижды опросила и ни одной зацепки не нашла. — Похвастаться пришёл? Витька смущается: — Да нет, почему… Просто, Евгений Петрович, вы же говорите, тайное всегда становится явным, ну, вот я и пришёл. Заранее вроде как. — А смысл? — Ну… — Витька мнётся, краснеет, разглядывает лампу на потолке. — Просто я подумал, Евгений Петрович, я лучше вам сдамся. А то мало ли кто первый докопается, что это я, понимаете? Мне его даже жалко. Значит, это он так попытался выбрать наименьшее из обступивших его зол. — Вить, думаешь, я тебя за такое не выпорю? Он краснеет ещё сильнее. Пушистые белёсые ресницы смешно дрожат на свету. — Да я понимаю, Евгений Петрович, но всё-таки лучше, если вы. Я качаю головой. Щадить его нельзя, иначе начнётся беспредел. — Ты понимаешь, что натворил? Софья Константиновна могла умереть. Если бы змея её ужалила… — Гадюки друг друга не кусают, — машет рукой Витька и ослепительно улыбается. Я вынимаю из подставки для зонтов трость. Улыбка слетает с Витькиной физиономии. — Ну Евгений Петрович! — Хочешь — иди сознавайся кому угодно другому. Витька кусает губу, смотрит на трость. — Евгений Петрович, а ремнём никак нельзя? — Не в этот раз. Он вздыхает и тянется, чтобы расстегнуть брюки. — Сам додумался? — спрашиваю я. — А? — Гадюку подложить сам додумался? — Ну, ага… — А зачем? — А чё она? В Витькином голосе сквозит обида. — А что она? — уточняю я. — Да коза она! Взяла вон мою Настьку при всех по жопе отходила, — возмущённо бубнит Витька. Этого я не знал. — Когда? — Да позавчера, вы тогда выходной были. — Вить, но это всё равно не оправдание, — говорю я, хотя понимаю, что Витька искренне верит в справедливость своих действий. — А чё я, молча смотреть буду, что ли?! — восклицает он. — Настька ничего плохого не сделала, просто из хлеба лепила. — Вить, если ты считаешь педагогов некомпетентными… — начинаю я и умолкаю. Мне самому от себя тошно. — Да что? — спрашивает Витька. — Жалобы в министерство писать, да? — Ну, как вариант. — Да ничего не будет, Евгений Петрович. Сколько угодно можно жаловаться, мы все никто и звать нас никак. Лицо у Витьки становится совсем взрослое, в глазах тоска. — Вить… — Вы не думайте, я к вам не за пощадой пришёл, Евгений Петрович. — А за чем? Витька пожимает плечами. — За человечностью. Ещё недавно Витька вслух завидовал девятой и боготворил Софью, но припоминать ему это было бы жестоко. Я не чувствую ни злорадства, ни удовлетворения из-за того, что в конце концов его доверие принадлежит мне. — Человечность — отвратительно тяжёлая ноша, Вить. Витька вдруг хитро щурится: — Будете втирать, что ваша боль сильнее моей? — Не-а. Тебе будет больнее примерно в сто раз, — в тон ему отвечаю я. — Укладывайся, у меня ещё куча дел. Витька смеётся, приспускает штаны и бросается на диван: — Давайте уже скорее, у меня, может, тоже планы на вечер. Я добросовестно отсчитываю ему пятнадцать полновесных ударов, и Витька не менее добросовестно терпит, впившись зубами в подлокотник.