Лоскутное одеяло

В кабинете Виктории Сергеевны душно и темно, со всех сторон давят пыльные шторы, тяжёлая мебель и чучела птиц. Лжедмитрий на правах провинившегося стоит перед массивным дубовым столом, я — тоже. — Ты понимаешь вообще, что ты творишь? Ты невоспитанный, наглый, безответственный, тюрьма по тебе плачет! Голос Виктории Сергеевны всё крепчает, как ветер, перерастающий в ураган. — Не кричите на моего ребёнка, — говорю я. Виктория Сергеевна гневно фыркает, но роняет голос до почти нормального уровня и продолжает, обращаясь уже ко мне: — Сегодня он выбивает стекло, а завтра что? — Вообще-то стекло он выбил вчера, — уточняю я и вижу, как в её серых глазах всплывает чёрная ненависть. Лжедмитрий смотрит прямо перед собой — на скрюченные лапки пыльной сороки. — Вы должны понимать, — говорит Виктория Сергеевна, — что у нас обычная общеобразовательная школа, а не коррекционная. Подобные выходки… — Совершенно недопустимы, — договариваю за неё я. — Сколько мы вам должны за стекло? — Счёт придёт на ваш официальный адрес в конце месяца, — поджимает губы Виктория Сергеевна. Что ж, придётся дежурить у почтового ящика, чтобы успеть перехватить конверт и замять эту историю. Спасибо, Лжедмитрий. — Устав нашей школы, к сожалению, запрещает телесные наказания, — продолжает Виктория Сергеевна, — но я очень рекомендую вам принять меры. — Всенепременно. Лжедмитрий бросает на меня быстрый испуганный взгляд — и снова погружается в созерцание сороки. — Школа, в свою очередь, отстраняет Дмитрия от занятий до конца недели, — говорит Виктория Сергеевна. — Ознакомьтесь, подпишите. Она суёт мне аккуратно заполненный бланк, и я молча расписываюсь на правах официального представителя учащегося. Самому Лжедмитрию подписывать ничего не полагается: он не распоряжается своей судьбой. — Всего доброго, — говорит Виктория Сергеевна таким тоном, будто желает нам поскорее утонуть в болоте. — И вам того же, — отзываюсь я. Она морщится, будто я посыпал её солью, как болотную деву. Вообще-то она вполне могла бы быть болотной девой — с таким-то характером. Да почему я всё время думаю о болоте? — Пойдём, — говорю я, тронув Лжедмитрия за плечо. Он вздрагивает и молча следует за мной. Мы проходим мимо запертых кабинетов, в которых уже давно начался первый урок. Лжедмитрий давит случайно вырвавшийся вздох, будто жалеет, что ему нельзя на занятия, но не хочет, чтобы я знал. — Стекло-то зачем выбил? — спрашиваю я. Лжедмитрий бросает на меня яростный взгляд и молчит. — Мне просто для понимания. — Мне надо было выйти, — цедит он. — А двери для кого придумали? — Дверь выбить сложнее. Мне хочется спросить, что он такое. Я перебираю в голове подходящие варианты. Больше всего в картинку вписывается какой-нибудь метаморф, не слишком контролирующий свои превращения. Но при этом он заранее знает, когда всё произойдёт, и благополучно сбегает. Лис? Волкулак? Может быть, леший? Я пытаюсь зацепиться, распутать клубок, но у меня не получается. Лжедмитрия уже ощутимо потряхивает. Будь на его месте тот же Макс или какой-нибудь Павлик, я бы потянул интригу в воспитательных целях, но сейчас момент не тот. — Я не собираюсь тебя пороть, — говорю я. — И в дело ничего не запишу. — Зачем вы сказали, что я ваш? — выкрикивает Лжедмитрий и всхлипывает. — Я не ваш! Всё равно сбегу… Но как раз этого он и не делает. Стоит и глотает злые слёзы, и кулаком их размазывает, а они всё текут. Я притягиваю его к себе. Мой или не мой, а стоять и реветь в одиночестве — это не дело. — Сбегу, — шёпотом повторяет Лжедмитрий, уткнувшись носом в мой пиджак. — У меня в кабинете окно отпирается, — говорю я. — Можешь вылезать через него, когда тебе будет нужно.