2005

Девчонки из класса писали в личных дневниках, что герой их грез непременно должен встречать их после занятий на мотороллере с сигаретой в зубах, с налаченной и прилизанной стрижкой, с парой непристойных пошлых шуток, в широких рваных джинсах. Если на плече его неопрятной батиной кожанки покоился еще и магнитофон, то берегите, девки, юбки, с таких харизматичным багажом не только юбки не останется, но еще и колготок. У Чикиной герой ее грез выглядел немного по-другому. Его любимым фильмом был бы «Брат-2», любимой группой, абсолютно точно, Мумий Тролль, а майки бы он носил только с каким-нибудь кислотным киберпанком. По утрам Юля долго смотрелась в зеркало, изучая свое подростковое лицо с кучей, на ее взгляд, проблем, наносила черным карандашом на нижние слизистые себе толстый слой едко пахнущего чернила. Не нравилась все равно. Принц на белом коне предназначен только для Дашки, которая показательно курит сигареты, даже не вдыхая в себя. Не умеет, или действительно боится того, что пишут на пачках. Рак легких в семнадцать лет Дашка точно заработать не хотела, но вот привлечь внимание очередного пацана на несколько лет старше — стопудово. Юля знала, что подобных типов одноклассница подцепляла в клубах, в которые Чикину даже с липовым паспортом не пустили бы, строила им там глазки, локон на палец закручивала, причмокивала бы своей жвачкой, что во рту у нее, наверное, еще с самого первого урока. Юля сама не знала, зачем постоянно генерировала подобные мысли в своей голове, зачем поносила свою ровесницу, зачем осуждала за скромные попытки выглядеть старше и лучше в чьих-то глазах. Размышления снова сводили к тому, что ее лицо недостаточно взрослое, чтоб впускали в клуб, и недостаточно красивое, чтоб курить показательно для каких-то чуваков постарше. Дашке завидовалось как-то само по себе, и душу тяготило от того, что зависть не белая. Но и Даша не такая хорошая подруга, чтобы перед ней стыдно было за мысли гаденькие. В окружении выряженных и кричащих ярким макияжем знакомых Юля казалась совсем другой. Нечто среднее между «переебашу, если ко мне подойдешь» и «обратите на меня внимание, я особеннее их всех». У Юли стрижка короткая, плеер всегда в ушах орет на полную, перчатки с обрезанными пальцами, холодные до жути, зябкие, пальцы в них красные и сухие, потрескавшиеся, как губы, но в них Чикина пизже каждой псевдо-красотки с тонким Киссом между губ. Мама Юлина дочь осуждала почти за все: и за стрижку не по годам: «Ну куда ты свои волосы прекрасные обрезала? Разве другого способа нет для самовыражения? Еще и вытравила их, как настоящая ночная бабочка». Юля была последней, в сторону кого можно было кинуть подобное оскорбление, но ее мать себя в выражениях не сдерживала. Не сдерживала и тогда, когда за стенкой комнаты Чикиной раздавались провокационные строчки хулиганистого Сектора Газа. Юля под музыку головой качала, под бит подстраиваясь, руками в воздухе взмахивала, будто в них у нее барабанные палочки и играла на воображаемой установке. Мать ненавидела вечерние концерты с Юлиной атмосферной, но только ей понятной, радио-водной на стареньком магнитофоне, ломилась в дверь, молила о том, чтоб звук был тише, ведь соседи ее осудят за нерадивую дочь. За нерадивую, за ту, которая в своем желании выделиться и отличиться от всех уже походила на работницу блядушника. Чикина часто прокручивала материны слова в голове, брошенные в порыве гнева, и не могла понять, за что. Юле казалось, что мать ненавидит ее, в чем, конечно, по своему юношескому максимализму, ошибалась. А вот, например, Пашка из параллели всю жизнь не мог отвести глаз с необычной и запоминающейся Юли. Всю начальную школу они проучились в одном классе, даже пару лет просидели за одной партой, пока родители не решили перевести свое чадо в класс посильнее. Для юноши Чикина была прекрасна даже в те моменты, когда посылала нахуй губастых одноклассниц, которые демонстративно доставали в туалете зажигалки, которые у них зажигались с трудом. И это не к тому сказано, чтобы пожалеть бедного и несчастного Пашку, чья симпатия оставалась и останется без внимания независимой Чикиной. А к тому, что Чикина была единственным человеком, который свое отражение в зеркале терпеть не мог. Юля была прекрасным подростком в пубертате, которому, как и всем, хотелось впервые поцеловаться и потрахаться, впервые попасть на запретную вечеринку, впервые попробовать что-то кроме папиной самогонки под его же контролем. Чикиной всегда чего-то хотелось не такого, как всем. Например, напиздеть самой себе, чтобы не уподобиться до уровня своих ванильных одноклассниц. Однажды Юлина мама принесла с работы два билета на концерт пары участников из Фабрики звезд, у Чикиной глаза светились, ладошки чесались, но Агата, одноклассница, еще неделю назад сказала, что купила билеты на их концерт, поэтому Юля, в угоду своим принципам не быть стереотипной одиннадцатиклассницей и для того, чтобы не показаться банальной для малознакомой девушки из окружения, на концерт не пошла, а потом еще месяц кусала локти и плакала в подушку. Автографа от Дубцовой в своей жизни она больше не получит. Зима холодная и жгучая в своем колючем амплуа. Взглядом кололся и каждый прохожий, и каждый сугроб, и каждая горка в спальном дворе, и каждая Юля Чикина. Юля больше всех остальных на зиму характером походила. Но не холодом, холода в Юлиной душе было мало. А громким желанием обжечь своими особенными резными снежинками каждого, кто посмеет к ней свои руки протянуть. В 2005 девушки выглядели, как обложки глянцевых журналов. Пахли химозной красной помадой, сами в этой помаде вымазаны были. Губы яркие, тени яркие, водолазка цвета вырви глаз под горло. Кира на них смотрела и думала лишь о том, как рада, что на них никоим образом не тянет. Только вот к ним тянет. К этим размалеванным куклам, у которых в числе кумиров, висящих на стене, входили одновременно и Би-2, и Шатунов. От разномастности вкусов желудок сворачивался. Дядя с детства приучил Медведеву к русской альтернативе, которой не так много на полках, но так много в сердцах людей. Страшно и неуютно в компании дам, чьи вкусы кардинально расходились с ее собственными. Страшно и неуютно от осознания, что к этим чудным созданиям, ищущим у кого бы украдкой стрельнуть сижку и в какой очередной безвкусный цвет накрасить ногти, в груди что-то теплилось. Когда Кира училась в школе, с ней в одном классе была странная девочка. Она не мелировала волосы, не надевала кожаных сапог до колен, не пользовалась прозрачными блесками для губ, не вела душных бесед о том, в каких журналах можно вычитать о том, какой техники нужно придерживаться во время минета. Та девочка часто поглядывала на Киру, кусала ногти, писала что-то в своем блокноте. Медведева в ответ бросала на нее взгляды и не могла понять, что за эфемерная связь тянется между ними сквозь весь класс. Девочку потом исключили из школы, а Кира страдала долго и плакала в подол бабушке о несправедливости мира. Кира так и не узнала, что ее же подруги слили директрисе информацию о том, что видели, как в туалете та самая девочка прижимала Киру к подоконнику, подвергая к действиям сексуального характера. Подруги же Кирины никогда не узнают о том, что действия сексуального характера происходили по обоюдному согласию. Кира искренне не понимала одержимость всего мира группой «Тату», ведь каждому, даже самому далекому от музыкальной индустрии человеку было ясно, как день, что любовь на экране между двумя девочками — блеф чистой воды. Им поклонялись, их боготворили, им писали тысячи писем с благодарностью о том, что другие девушки наконец смогли принять себя. Медведеву тошнило от осознания того, что принятие нетрадиционной ориентации у кого-то произошло при помощи артисток, которые лишь продвигали свою карьеру, привлекая внимание лживой эпатажностью и необычностью. В то время, как реальные люди, испытывающие любовь к своему полу, страдали, подвергались буллингу, выгонялись из школ. За Кириным окном снег, падает крупными хлопьями, остается на крышах домов, на деревьях, на карнизах, на мокрых носах уличных собак. Каждая снежинка резная и необычная. К ним бы свои руки протянуть. *** — Прости, пожалуйста, я была не права, — хнычет девочка в шапке с помпоном, тушь по всему лицу размазалась, короткий полушубок сгрудился на плечах, каблучки совсем провалились в снег. Ее невъебенный байкер смотрит на нее зло, кричит зачем-то, ругается. Юля понимает, что дело в том, что девочка вернулась домой слишком поздно, а этот хмырь якобы за нее волновался. Он орет громко, на весь задний двор школы слышно, слюни изо рта летят, руками взмахивает, будто по этому милому розовому помпону сейчас прилетит. Чикиной жалко девчонку, она вроде даже младше, а уже вступила в отношения с каким-то агрессивным пареньком, который только на нее замахиваться и может, а если встретят в подворотне пьяных амбалов, сбежит, а ее одну оставит. Чикиной отношения не нужны. Такие так точно. А других примеров в своем окружении она просто не видела. У Аньки — взрослее лет на семь, глаза вечно красные, ненормальные, плывущие, Юля боится узнать, какие у него вены под свитером. У Светы — тоже года на три старше, студент хима, на своей четверке бордовой гоняет, курит там вместе с ней прямо в салоне, Свете засосы под подбородком оставляет, а также слезы вечные. Юля твердо решила, что, когда начнет встречаться с мужчиной, абсолютно точно отомстит за своих подруг. В отношениях она будет доводить до слез, она будет условия ставить, она будет в машине клубы дыма пускать. А потом эту же машину отожмет, а дальше и на квартиру замахнется. В конце же их истории она первая своего негодяя в блок закинет, демонстративно хлопнет своей раскладушкой в ладони в последний раз, вздохнет глубоко и рассмеется своему коварству. Смотря на удручающую картину царящей вокруг тлетворной подростковщины, Юля твердо решила, что в этой жизни она возьмет на себя роль «трахнуть и бросить». И бросит так, что ее ежик вытравленный и зажигалка, на подоконнике забытая, вместе с недокуренным Филипп Морисом, не забудется никогда. Юля хотела стать мстителем. За всех подруг и знакомых, плачущих без остановки из-за своих зрелых сексистов, отомстить хотела. Но и найти кого-то адекватного и нормального среди прогнившего смрада тоже хотела. Такого, чтоб альтернативу вместе с ней слушал, ногти в черный красил, любил барабанные установки, плеер один на двоих, пах сигаретами и был, как Юля, необычным. Все. Идеал готов. Ну и чтоб не пиздил и ругался матом. — Раздражают такие парочки. Девка ревет вечно, а парень вечно недоволен. Фу, блять, — раздается над Юлиным ухом голос сиплый, девичий, но ощущение, что мужской. Скрипучий, как несмазанная петля двери. — Ну девочка-то не виновата по-любому. Она не раздражает. А типок еще как, — не оборачиваясь, произносит Чикина, спиной чувствуя чужое любопытство. На маленьком заднем дворе школы редко появляются новые люди. Даже если и появляются, то случайно. Путают территориальный участок с курилкой у соседних гаражей. — А ты, типа, вершишь правосудие? — сама обходит Юлю незнакомка, становясь у нее перед лицом. У той глаза карие, глубокие, на бровях шрамы, шапка черная, уши еле прикрывающая. Одета как-то холодно и не по погоде. Необычная. — Хотелось бы, но вряд ли че у меня получится, — Чикина запинается. Новый персонаж в ее скучной истории жизни привлекает. Полу-девочка, полу-мальчик. Она, наверное, ждет кого-то у ее школы, с Юлей заговорила, чтобы время скоротать. Она, наверное, сигареты отцовские ворует, а, может, и свои уже покупает. Она, наверное, в душе теплая. — Я бы тоже хотела правосудия в этом мире, — незнакомка смотрит в небо, оголяет шею, шарф у нее неплотно затянут, простудится хочет назло всем и всему. Юля думает, что девушка также сильно ненавидит весь ебаный мир, как Чикина. Ненавидит парочки с неправильной установкой того, кто в отношениях главный. Ненавидит много говорить, но с левыми людьми заговорить, как нехуй делать. Юля видит ее впервые и не увидит больше никогда. Они разойдутся сейчас, как только Чикина бычок свой в пальцах перестанет вертеть, сплюнет в снег чуть желтый, спину свою без прощания девушке оставит. Оставит за собой и шлейф от мужских духов, которыми в магазине недавно побрызгалась, гадкие, едкие, но взрослые. Юля тоже взрослая. Пусть увидят все, какая она взрослая. И в решениях своих тоже взрослая. Сейчас она уйдет. Точно. Сейчас бычок выкинет. Еще минуту только на незнакомку посмотрит и помечтает в своей голове. — Ты ждешь кого-то? — мысли — предатели, наружу полезли. Юля не хотела с ней честно-честно диалог продолжать. Но девушка выглядела располагающей к диалогу, выглядела так, что будет ненавидеть весь мир вместе с Юлей, необычно выглядела. А Чикина ведь ко всему необычному тянулась. Соратники в этой вселенной нужны. — Нет. Мне просто показалось, что этот микрочел сейчас своей даме заедет по уху. Прислушаться решила, понять все ли норм. И плюс, я домой всегда через эту школу прохожу. Я так понимаю, ты тоже этим же обеспокоена, — черные дыры в Юлином лбу дырку прожигают, ждут ответа, сверлят, роют. Чикина до конца не понимает, что же она тоже. Тоже ли тут живет? Или тоже стоит наготове в случае чего предотвратить ледовое побоище несправедливости? Юля просто стояла и курила у школы без причины, без желания идти домой, где мать предъявит ей за новый неуд, или за ее кучу подростковых странностей, или за то, что руки сигаретами пахнут, или за то, что сто рублей из мамкиного кармана пропали на прошлой неделе, а пропажу она обнаружила только сегодня, без желания вмешиваться в чужие разборки. Если бы пацан полез с кулаками, Юля бы вступилась. Наверное. Юле семнадцать, Юля щуплая по натуре, кулаки свои, конечно, не пожалеет, но мыслей у нее нет, как будет маме свои синяки объяснять. — Я обеспокоена, да, но в целом этого амбала побоялась бы, — откровенно-то как перед незнакомкой в черной шапке. Что такого в этой незнакомке, облитой платиной? Почему душу ей излить хочется? А она почему Чикиной в глаза так занимательно заглядывает, что-то выискивая? — Ну я бы не побоялась, думаю, — у девушки курточка длинная, не похожа совсем на короткие полушубки одноклассниц. — Ты рядом тоже где-то живешь? Не рядом. Совсем не рядом. Пять остановок на автобусе, которые кажутся бесконечными, как зимы. Вот бы незнакомка была ее билетом в беззаботную и солнечную весну. Вот бы… — Нет. Нить разговора теряется. Юля выкидывает бычок. Сейчас она развернется и уйдет, избавит себя от возможного знакомства и возможных приключений. Сейчас оборвет всю их связь незримую, сейчас потеряет что-то эфемерное и прозрачное, которое между ними, как неприкаянный целлофановый пакет по воздуху. Сейчас. — Домой не хочешь? — такого в жизни не бывает. Незнакомки с первых слов то самое, в душе скребущееся, не пробивают. Незнакомки таких вопросов не задают. Маньячка. — Не хочу, — камнем с души выпаливает Юля. Чужие пальцы к оголенным Юлиным нервам тянутся, молнию под горло застегивают. Нихуя себе, здрасте, приехали. Маньячка сто процентов. — Я вижу, — ботинки в цвет шапки друг о друга пятками стукаются. Девушка в черном решает спасать мир и возводить справедливость вместе с Юлей. Начнет прямо с сейчас. — Пойдем что ли прогуляемся? Юле такие приключения на жопу не нужны. Они знакомы пять минут. Юля не знает, как зовут эту даму, взявшуюся ниоткуда. Юля не знает, что ее ждет. Не знает, что ей будет за то, что не вернулась вовремя после уроков. Юля ничего не знает. Но ей жутко интересно. Чикина узнает, что платиноволосую зовут Кира, что она в колледже рядом учится, что ей чуть больше двадцати, что у нее любимая группа Агата Кристи. Узнает, что она сама в Юлином возрасте выглядела, как человек, который всем своим внешним видом показывает, что он просто неебически нуждается в том, чтоб его украли от серого настоящего и увели в цветное далекое. Юля Медведеву понимает, но не понимает, что в Юле такого, чтобы ее захотелось с ходу украсть. Только ли причина в том, что Кира увидела в Юле себя? Или большее за этим скрывается? У Киры чуйка на себе подобных, на себя похожих. Старшеклассница выглядела, как человек, который Киру поймет. А еще старшеклассница любила сама карандашом мотать кассеты, любила воображаемого бойфренда, у которого в будущем отожмет квартиру, и свои мечты. Медведева не маньячка. Но за несколько часов у нее появилась одна цельнометаллическая цель заменить Юле бойфренда в ее воображении. Родной район Медведевой Юля и так знала наизусть, но смотреть на знакомые домишки чужими глазами оказывается очень интересно. Кира показывает, где ее дом, показывает, где ее окно, из которого горит желтый уютный свет, рассказывает, что за стеклами этого самого окна только недавно появился большой, квадратный и тяжелый телевизор, до этого Кира обо всех новостях узнавала в гостях у подруг, радуясь чужому чуду техники, или пользовалась новостной волной на магнитофоне, зачастую переключала на другую передачу, плавясь под знакомые мотивы Корней. Юле до ужаса симпатизировала ее новая знакомая, которая повела морозить Чикину по всем знакомым закоулкам. Провела под широкой аркой, показала, какое эхо. Удивила выбитыми окнами на первом этаже одного из соседних домов, куда часто забирались животные, замерзшие под колким снегом. Рассказала, что приносит им туда сухой корм в пакетике. Обладательнице чернильных глаз смерть как нужна была новая подруга, которая не будет считать Медведеву странной, а Юля точно выглядела, как человек, который ее не осудит и поймет. А еще Юля с первых секунд вызвала колющее чувство в груди. Не такое, которое теплилось рядом с размалеванными куклами, к которым чувства казались противоестественными, а настоящее и правильное. Юля с первых секунд выглядела похожей на Киру, и Медведева просто не могла отпустить ее домой, не узнав ее номера или домашнего адреса. А тут еще эту юную девчушку от дома своего воротит, выходит, их встреча судьбоносна. Именно такие мысли пробовала на вкус Кира. Именно поэтому так светло улыбалась, указывая замерзшими пальцами на новые и новые здания, излагая о них различный ворох воспоминаний и событий, не подозревая, что дома-то для Юли знакомы и район тоже. Чикиной очень понравиться хотелось необычной Кире Медведевой, которая, как снежный ком, на голову свалилась, присела на шапку и никуда уходить не желала. Странная, утащила первую встречную, и что теперь? Любить ее вечно? Но своими странностями Кира Юлю не отталкивала, не была ей противна. Юлю привлекало все необычное, поэтому и Кира ее привлекала. Свой номер Юля чиркает ручкой на Кирином предплечье, которое очень теплое по сравнению с Юлиными пальцами. На предплечье, потому что Кира так лучше запомнит, потому что Юля так лучше запомнится. У нее в портфеле и блокнот, и ручка. Но писать на чужом теле карандашом для глаз — куда пизже и в Юлином стиле. Врезаться в чужую память так, чтобы боялись куртку обратно на руку натянуть, лишь бы написанное не стереть. Врезаться так, чтобы боялись Чикину, появившуюся, как и Кира для Юли, ниоткуда, потерять и забыть. Чикина шла до остановки с четкой мыслью о том, что она тоже на самом деле Киру потерять не хочет. Но номера у нее не взяла. Из принципа. Из-за того, что брать чужие номера — слишком нелепо и банально, а еще это вызывает зависимость. Медведева шла до дома с четкой мыслью о том, что этот номер на руке будет Кириной зависимостью. *** После школы Юлю ожидают у ворот. Знакомые ботинки пятками стукаются друг о друга. На душе у Чикиной чувство, что теперь не только Дашка достойна всеобъемлющего внимания. Пусть не байкер, пусть девчушка, что на ночь прислала смс-ку о том, что у Юли очень красивые и глубокие глаза, пусть у нее нет мотороллера, пусть нет зализанной прически и сигареты за ухом. Но зато у нее есть искренность и сияющие глаза, что смотрят-смотрят на Юлю. — Вчера мать сказала, что я бесстыдная сука, — попивая чай в маленьком и безлюдном ларьке, глаголит Юля, поглядывая на Киру украдкой. У той лицо серьезное, губы тонкие, светлые пряди из-под шапки красиво выглядывают, руки в замочек нервозно смыкаются. Сегодня она выглядит теплее, чем вчера, ведь в своей смс-ке Юля ей посоветовала плотнее завязывать шарф. За стенами ларька метель, Юля туда бы не хотела ни за что. Она бы пригрелась в каком-нибудь подъезде, возможно, даже в Кирином. — Сказала, что только самые безответственные люди возвращаются спустя пять часов после окончания занятий и не предупреждают о том, что задержатся. — Почему не предупредила? — без укора спрашивает Медведева, облокотившись на свою сторону столешницы. Стульев им точно здесь не хватает. В книгу жалоб и предложений стоит записать и жалобу, и предложение. В метель Кира бы Юлю не вывела, но и стоять на ногах несколько часов не заставила бы. Ее бы пригреть хоть в подъезде, хоть в квартире собственной. — Не захотела, — глаза в глаза. Голубые озерца меткие, колкие, зрят в подкорку мозга, ложкой, как арбуз, выедают. — И сегодня не захочу. Кира кивает и ловит чужие желания налету. В подъезде и правда уютнее, чем в ларьке. Юля наотрез отказалась в гости на второй день знакомства. На подоконнике попе мерзло, но вот на душе отнюдь не так. Кира не странная, Кира интересная и все еще необычная. У Медведевой в колледже холодно, окна сифонят, одногруппники слушают шлак и не считают, что Маяковский на века. Юля вообще чужой любви к поэтам не разделяла. Вот Сектор Газа — да, поэзия, философия, утопия, на века. Кира с нее смеялась. Смеялась и задыхалась от охватывающего грудь чувства, которое точно не своевременно. Которое точно надо в себя поглубже запихать. Которое точно ей много боли принесет. *** Холодно в комнате. Без присутствия Юли в жизни Киры холодно становится. Недавно они всю ночь обменивались короткими фразами по поводу того, какое их ждет будущее. Беззаботное? Тяжелое? А что будет, если Чикина не сдаст экзамены? Медведева за голову схватилась, увидев свой баланс, ушедший в минус. Но даже на него было приятнее смотреть, чем на сообщение о том, что Чикина заболела. Кира советует грелку, компот кислый с малиной, постельный режим и меньше волнений. Юля пишет, что с Кирой у нее не получится без волнений. Медведева не понимает, чем может вызвать чужую тревогу, а потом как понимает. Чикина впервые за пару недель сказала что-то, что могло подтвердить догадки Киры о взаимной симпатии. Сердце в биении безудержном заходится. Хочется для Юли весь мир под ее ноги вымостить. Хочется для нее весь цветочный магазин украсть. Хочется свой баланс в ноль уводить снова и снова. Они видятся спустя несколько дней после Юлиной болезни. Кира с цветами спизженными, с апельсинами оранжевыми, с поцелуями в щеки, с объятиями, с кассетой Земфиры. Юля с носом затертым, красным, слезами на глазах, с радостью увидеть Киру. Юля первая тогда целует куда-то в уголок губы. С огнем играет. У нее на душе — приятно, хочется выразить свое спасибо. У Киры на душе ликование и восторг. Ее губы поцеловала сама Юля Чикина, сошла с трона, одарила своей милостью. Кире больше ничего не жалко. Ни минуса на телефоне, ни проебанных занятий, которые она меняла на то, чтобы встретить Юлю после школы. У Медведевой на сердце розы распускаются, шипы прячут, осторожные. Кира тоже осторожная. Целует, точнее, клюет в губы теплые одним прикосновением, щеку пальцами оглаживает. Весна с Юлей ближе, хотя она больше и напоминала королеву зимнего царства. Юля с сердцем Кириным неосторожная. У Юли появилась причина считать себя нужной, важной, живой, взрослой. Появилась причина улыбаться своему отражению в зеркале. Появилась причина не возвращаться домой сразу после школы. Появилась причина еще более убедиться в том, что она необычная, раз у всех остальных — бедные на чувства парни, а у нее — щедрая на улыбки, на сердце, на душу девушка. Хрустальная. Все еще интересная и все еще привлекательная. У этой хрустали губы сухие, тонкие, приятные. Они ее зацеловывают с горячностью, с открытостью, с нежностью, а Юля принимает чужую нежность и плавится от осознания, что у нее теперь тоже первый поцелуй украден и она ничем не хуже треклятой Дашки. *** У Чикиной дома много растений и света. Мама у нее не такая плохая, какой она была в глазах Юли. Кира оглядывает вокруг себя и не может сердце успокоить. Ее в гости позвали. Ее в сердце впустили. Ей двери открыли. С каждым новым днем Кира все больше своего личного рассказывает. Рассказывает, как влюбилась в девочку в школе, как они прятались по туалетам, а потом девочку эту исключили. Кира до сих пор не знает, по какой причине, но склоняется к тому, что кто-то их засек, кто-то нажаловался, кто-то душу Медведевой на части порвал. Рассказывает, как та девочка исчезла бесследно. Как трубку с Кириным именем больше никогда не поднимала. Как плакала бабушке, как гортанные вопли сдерживала. Как ненавидела себя за то, какой родилась. За то, что любила девушек. А любить девушек нельзя. Ведь это плохо, ведь это вне морали, ведь за такое исключают из школы. И это еще лучший сценарий. Чикина гладила Киру по плечам, по спине, целовала в виски. Совесть скрежетала, скрипела, тянула под ложечкой. Кира для Юли — необычная, интересная, нужная, помогает любить себя. Чикина чувствовала, что еще чуть-чуть и Юля для Киры — весь мир. Без пяти минут. Без двух, если Юля сейчас скажет, что трубка с Кириным именем на экране Юлей при любых обстоятельствах, всегда будет подниматься. Но такое говорить нельзя. Такое сказать — заставить человека поверить, что ты с ним навсегда, что ты за ним, что ты за него, что ты его крепкое основание, его опора. Но выражение красивое. — Обещаю, Кир, со мной ты столько боли не переживешь никогда. В моей квартире или твоей нас не найдут. Нас нигде не найдут. Юля без двух минут Кирино всё. Они слушают музыку, разделяя плеер на двоих. Чикина рассказывает, что очень боится быть хоть клеточкой похожей на одноклассниц, которых интересуют лишь показательное курение сигарет и нездоровая любовь. Правда. Тут она Кире не пиздит. Медведева в своей ладони Юлину сжимает и целует каждый пальчик с неровно накрашенными ногтями. Чикина необычна в своем слишком заметном желании казаться необычной. Но Медведевой хватает теплых взглядов и медленных поцелуев, которые окрыляют, которые при жизни на седьмое небо возносят, которые заставляют бабочек в животе врезаться друг в друга. Кира влюбляется с каждым днем крепче. Незнакомка, которая просто наблюдала за чужими разборками на заднем дворе своей школы, каждый день доказывала Медведевой, что она нормальная, что в ней нет ничего противозаконного. Незнакомка показала, что бьющегося под курткой теплого сердца можно не стесняться. Юля решила, что обязательно полюбит Киру. О-бя-за-тель-но. Кира стоила любви. Но вот Юля не стоила Киры. Отпускать хрусталь, что так красиво переливался в Юлиных руках, было кощунством. Слишком много слов сказано. Слишком много обещаний дано. У Юли не было примера здоровых отношений. Своим примером она хотела доказать подругам, что помимо нариков и домашних тиранов в мире есть люди, которые окутают и пригреют. Пусть даже в подъезде. Пусть даже спизженными цветами и апельсинами с косточками. Пусть даже чаем в ларьке. Но единственном нездоровым в примере ее «здоровых» отношений была она сама, всем сердцем желающая быть той, на кого обратят внимание. Той, кто под собственным приходом инфантилизма не заметит, что использует человека, чье сердце у нее на блюдечке, ради того, чтобы уверить себя и окружающих в том, что она взрослая и вправе уже заводить отношения. Что она необычная. Сильно отличная ото всех, кажущихся серой массой. Без Киры у Юли бы так и не случился бы первый поцелуй. Так бы и не случились первые гостинцы, врученные только для нее, после болезни. Так бы и не случились взгляды, под которыми она растекается мутной лужицей. Без Киры у Юли бы не случился первый секс, которым вообще-то уже все вокруг занимаются. Завидно. Боязно. Но интересно. А с девушкой вдвойне, нет, втройне интереснее. И не так, как у всех. У Чикиной ничего не должно быть, как у всех. *** В комнате Киры страшно. Колени немного подрагивают. Все ее одноклассницы уже через такое проходили, но Юля никогда. Она Киру знает больше трех месяцев, доверяет ей тайны и свои, и секреты подруг, доверяет настолько, что под одеялом написывает ей сообщения на своей раскладушке о том, как сильно заебала мать, доверяет настолько, что разрешала себя целовать в подъезде, мурашками на спине ощущая страх того, что какой-нибудь сосед выглянет из-за двери и расскажет обо всем-всем матери. Кира казалась стабильностью. Тем человеком, который утащил бы в мир непристойного, животного, непонятного, но гладил каждое утро по голове и целовал в ребра. Медведева выглядела одновременно и штилем, и бурей, и солнцем сквозь тучи, и ядерным взрывом, поражающим все вокруг находящееся. Юля тоже чем-то в глазах карих выглядела. Без утаек Юля знала, что всем. К сожалению, отнюдь не просто попыткой заткнуть зияющую дыру в сердце, как казалось изначально. Юля сияла. Юля топила своим сиянием Кирино сердца из раза в раз, появляясь с улыбкой на пухлых губах на крыльце школы. Топила, когда без умолку рассказывала о своих интересах, топила, когда давала домой слушать кассеты, даже книгу одну дала, которую сама не читала, но решила проверить ее интересность на Медведевой. Кира ее обязательно прочитает, обязательно расскажет Юле, кто там кого убил, пока Чикина будет бить ее локтями и коленками за спойлеры. Они знакомы чуть больше трех месяцев и Кира доверяет Юле все. Даже свою большую тайну. На дворе 2005-й, Киру понимает только Юля. Чикина позволяет себя целовать в подъезде, даже пугаясь каждого шороха из чужих квартир, позволяет пускать под куртку руки, позволяет касаться шеи, позволяет греть свои ладони в своих. Юля — кислород. Юля — единственная, кто не считает Киру ненормальной. В комнате Киры не так страшно, когда по бедру ладонью ведут по-доброму, по-знакомому, по-теплому. Не так страшно, когда спрашивают, точно ли она готова. Юля не готова. Юля, мать вашу, нихуя не готова, но лживое понимание себя как человека, который готов на все, берет верх. С Кирой Юле хочется быть готовой на все. Даже лишиться девственности. Губы Кирины с напором целуют, но все еще осторожно. Пальцы в вытравленный ежик зарываются, массируют кожу головы. Юля чужим губам вторит, отдает все крупицы себя, под ладонью на диафрагме прогибается. Сегодня Юля уже не ребенок. Сегодня Юля преодолеет отметку взрослости. Поцелуи сыпятся листопадом на уши, на щеки, на линию челюсти, на губы, на шею. Шея тонкая, лебединая, знакомая и заслуживающая на себя самой красивой подвески, которую Кира, недавно, видела в продовольственном. Юля за спину чужую цепляется, волосы светлые по прядям из резинки рассыпает, тянется грудью вверх, сама целует нежно. Теперь осторожно, не так, как с Кириным сердцам. Получает ответный поцелуй, голова кружится. Юля обязательно Киру полюбит. О-бя-за-тель-но. Пальцы внутри оказываются болезненными, твердыми, Юля выдыхает шумно, и вся сжимается. Наверное, не больно лишь тогда, когда ты либо серьезно к этому готов, либо когда человека любишь. — Прости, солнышко, можем закончить на этом на сегодня, — у Киры глаза обеспокоенные, почти плакать готовые, красные, метаются. Больно боится сделать. Сердце кровью обливается в момент, когда Юля глаза щурит и морщится. — Еще хочу, Кир, всю тебя хочу, — лепечет в глупом желании насовершать ошибок и взрослых поступков Юля. Не догадывается, что так не по-взрослому, так очень по-детски, так очень по-гадкому по отношению к человеку, который нашел в тебе всё. Чикина сама на пальцы пытается насадиться, пытается геройствовать, настоящим сексом пытается заниматься. Представляет, что завтра придет в школу, а на нее смотрят уже другими глазами, прежнюю Юлю в ней не узнают. Кира мудрая, Кира добрая и ни за что больше больно не сделает. У Медведевой язык юркий, приятный, широкий. Кира слышит первые искренние стоны, гладит Юлину талию руками, на нее поглядывает, видит, как у той подбородок подрагивает, как она языком губы в наслаждении облизывает, чувствует, как у самой возбуждение бутоном внизу живота расцветает. Юля прекрасна. Для Киры Юля прекрасна. Юля заменила Кире дыхание. Она лежат на кровати после оргазма. Юля вертит в своих руках Кирину ладонь, перебирает пальцы и слышит впервые то, что так давно понимала: — Я тебя люблю, — у Медведевой на щеках румянец. У нее глаза яркие и лучистые, влюбленные. Юле очень жаль, что она не может посмотреть на Киру теми же глазами. Юля в ответ целует в нос и лезет в объятия. С произнесенной фразой на душе рушится Останкинская башня, тянет за собой все провода, теряет электричество. Холод рассыпается слишком ясно и четко. Юля мерзнет в собственном холоде и теплых объятиях Киры. Медведева не достойна того, чтобы замерзнуть. Но, наверное, именно с этого момента Юля понимает, что Киру она не согреет. К остановке они бредут в абсолютно разных настроениях. Кира без остановки рассказывает про бабушкины булочки, которые Юля обязательно попробует, когда придет в следующий раз, говорит, что зачет на следующей неделе очень важный, говорит, что хочет скорее накопить на нормальный телефон, а то кнопочный Нокиа уже заебал. Улыбается много, радуется, что между ними наконец это произошло. Радуется, как в тот раз, когда после школы Юля публично взяла Кирину руку в перчатке в свою. Радуется, как в тот раз, когда Юлина мама напоила черным чаем с бергамотом и накормила вкусными курабье. Чикина держит в своей руке Кирину, слышит краем уха, как та воодушевлена, чувствует, какая теплая у нее ладонь, какая сама по себе девушка теплая. Чикина ненавидит себя за то, что позволила своему номеру стать зависимостью, а самой себе всем. Они долго обнимаются на прощание. Кира кутается в чужой куртке, в чужих объятиях, улыбается и дышит умиротворением. Юля необычная, Юля интересная, Юля старшеклассница, но думает не по годам, Кире с Юлей не страшно быть собой. Медведева ничего не подозревает. Чикина утыкается в Кирин капюшон, вдыхает ее запах, притирается своей щекой к прохладному уху Медведевой, ловит ком в горле и всем сердцем жалеет о том, что она не смогла влюбиться в Киру, больше всех остальных достойную любви. Без Киры у Юли бы так и не случился бы первый поцелуй. Так бы и не случились первые гостинцы, врученные только для нее, после болезни. Так бы и не случились взгляды, под которыми она растекается мутной лужицей. Без Киры у Юли бы не случился первый секс, которым вообще-то уже все вокруг занимаются. Без Киры Юля бы никогда не почувствовала себя необычной. Постельная сцена, как в фильмах, показала Юле, что все в этом мире обычно. Даже секс, о котором так мечтают подростки, обычен. И Кира, к сожалению, тоже. *** На следующий день трубка с Кириным именем так и остается не поднятой.