Вкус ежевики на губах

      Тёплая мягкая тьма обволакивает тело расслабляющими волнами неги. Ощущение невесомости убаюкивает, растекается по венам сладким ежевичным сиропом — чёрным, густым, ароматным. Запах спелых ягод щекочет ноздри, настойчиво ласкает обоняние, пленяет воображение предвкушающим послевкусием. Уэнсдей шумно сглотнула слюну, спешно смочив губы кончиком языка. Сладко…       Под лопатками — уютная колючесть шерстяного пледа, которым укрыта широкая кровать. Совсем чуть-чуть, до пробежавшей вдоль позвоночника стайки прохладных мурашек. Приятно…       Вся Уэнсдей обратилась в слух: лёгкий шелест завешиваемой шторы — последняя петелька едва уловимо скрипнула, — тихий звон ложечки о блюдце с ежевичным сиропом, и чуть громче, когда её положили рядом на прикроватную тумбочку. Чёрная бархатная повязка, плотно прилегающая к глазам — и ощущения, обострённые неизвестностью происходящего, окончательно завладели вниманием.       — Не бойся… — хриплый мужской голос обволакивает, ласкает чувствительную мочку уха и плавно растворяется в неизвестности.       — Я не боюсь, — собственный же скатывается в едва уловимый шёпот, словно Уэнсдей опасается нарушить происходящее сейчас таинство. Страх — слишком пагубное чувство, неправильная эмоция, несвойственная ей особенность. Она не боится. Нет. Она…       — Ты дрожишь.       — Это не… — щекочущее касание к ключице обрывает на полуслове. — Ай!       — Потерпи… — словно кошачья лапка, что-то аккуратно скользит от ключицы к яремной впадинке, ласково проводит выпущенными из подушечек коготками, тянет за собой волну горячей дрожи. Горячей и влажной.       — Что ты… делаешь? — во рту сухо. Плавно скользящее тепло не исчезает, и дрожь достигает другой ключицы. А после обнажённой кожи касается тёплый ветерок — дыхание. И едва уловимое прикосновение к выпирающей косточке. Мягкое, чуть шершавое, томительно медленное. Слишком медленное…       И Уэнсдей нетерпеливо ведёт плечом, тем самым, на котором оседает чужое тяжёлое дыхание.       — Нетерпеливая… — она впитывает каждое движение губ: и проскользнувшую улыбку, размазанную по тонкой коже между ключицей и шеей, и жаркое дыхание по бьющейся в предвкушении венке, и лёгкие, невесомые касания губ, неспешно прокладывающие себе путь к шее.       Хочется сорвать мешающую повязку с глаз, рассмотреть в мельчайших подробностях нежный, будто умоляющий о чём-то взгляд — Тайлер всегда смотрит так. Только так. И сейчас, Уэнсдей уверена, стоит лишь убрать бархатную ткань — и она вновь увидит его: обманчиво невинный образ. Где-то глубоко внутри, в самом потаённом уголке сердца, которому строго-настрого запрещено испытывать эмоции, привязываться, Уэнсдей знает, что на самом деле мужской взгляд не молит о большем, не просит разрешения — Тайлер берёт то, что хочет, образом наивного, хорошего парня отвлекая внимание от жаждущих прикосновений. Требовательных, властных, не спрашивающих разрешения.       Ей нравится…       Темно. Кончики пальцев на руках покалывает от предвкушения нетерпеливых мужских касаний. Хочется ощутить больше. Чтобы Тайлер провёл широкой ладонью вверх по руке, неспешно огладил шею, уверенно зарылся в распущенные угольно-чёрные волосы — слегка волнистые после туго заплетённых косичек.       — …Да, — предательски вылетевшее из приоткрытых губ слово. И Уэнсдей совсем не стыдно в этот момент. В момент, когда потаённые желания сбываются с бешеной скоростью.       — Тебе нравится, — в голосе совсем нет вопросительной интонации. Лишь уверенное подтверждение. Тайлер знает, как действует его настойчивость, перебирает аккуратными длинными пальцами чёрное золото шелковистых волос. И делает следующий шаг.       Вкус ежевики на губах окончательно тает, растворяется под жарким натиском, сменяется терпким, как кроваво-красное вино, поцелуем. Тайлер не спрашивает дозволения, лишь берёт то, что ему сейчас необходимо. Или даёт?       Тьма внезапно окрашивается яркими тактильными всполохами: жар мужских рук на талии, сбившееся хриплое дыхание, протяжное, с едва уловимым рычанием, решительное движение языка по кайме передних зубов, требующее разрешения… покорности.       Протест с девичьих губ улетучивается стремительно, вместе с осознанием происходящего тягучей патокой слизывается упругим мужским языком, властно проскользнувшим в приоткрытый от изумления рот. Ещё…       И это «ещё» наступает быстро. Слишком быстро. Жаждущие руки вторят движениям припухших от поцелуя губ. Пробираются под тонкую ткань тёмной блузы, по-хозяйски скользят вверх — по выступающим рёбрам, выше, ещё выше, почти прикасаются к ажурному лифу. И замирают в ничтожном дюйме от самой чувствительной точки, напрягшейся от предвкушения.       И мысли бешеным потоком сносят все возводимые годами барьеры: дотронься, пожалуйста. Не спрашивай, не медли, просто сделай то, что хочешь.       Но Тайлер ждёт, медленно пробуя на вкус первый сорвавшийся стон, растягивает пытку томительным ожиданием неизвестного, запретного. И когда, казалось бы, сердце готово выскочить в зашкаливающем от адреналина пульсе, Уэнсдей полной грудью делает спасительный вдох и в то же мгновение неосознанно сжимает колени от внезапного, порочного прикосновения к набухшей груди.       — Тайлер, я, — неуверенность в голосе обрывается, стоит лишь ощутить, как ловкие пальцы слегка оттягивают пленённый сосок. И вместо возражений Уэнсдей издаёт лишь очередной предательский стон. Слишком открытый, нетерпеливый. На грани дозволения. Просьбы о большем.       — Я знаю, Уэнсдей, — и кожу на животе обжигает, стоит лишь почувствовать на нём лёгкие невесомые поцелуи. Ниже, ещё ниже. К кайме такого же ажурного белья. Туда, где с каждой секундой томительной пытки закручивается сладкий узел. Туда, где хочется ощутить его. Его губы, пальцы. Его всего. Без остатка. — Я тоже этого хочу.       Зубы бережно царапают кожу, захватывая тонкую полоску кружева, и тянут её вниз. Надетая на глаза повязка отлично справляется со страхом, будто это не она, не Уэнсдей, сейчас доверчиво приподнимает бёдра, позволяя Тайлеру лишить себя последней мнимой защиты. Будто не по её обнажённому бедру уверенно скользит вверх ладонь, подбираясь к самому сокровенному. Будто не с неё внезапно срывают защитную повязку.       Глаза в глаза: его, покрытые дымкой желания, и её — ошеломлённые, ведь в то же мгновение мужская рука прикасается к пульсирующей точке, изнывающей по неведомой ранее ласке.       — Ты хочешь, Уэнсдей? — невинный взгляд серых глаз изучает каждое микродвижение, впитывает каждый судорожный вздох, пока пальцы размазывают вязкую влагу по сосредоточению её возбуждения. — Есть ещё малиновый, черничный и…       Малиновый? Черничный? Произнесённое сбивает с толку, вынуждая Уэнсдей моргнуть, чтобы сбросить возбуждающее марево видения.       Прикосновения властных рук исчезли, как и скользящие по телу поцелуи. Осталось лишь тянущее внизу чувство неудовлетворённости. Влажное, постыдное, требующее большего.       — Или ежевичный сироп? Очень вкусный. Тебе понравится, — Тайлер едва уловимо скользит языком по нижней губе и поправляет поднос с заказом. — Приходи сегодня ко мне на чай.       Видение будущего всё ещё стоит перед глазами. Застилает туманом небольшую кофейню, в которую Уэнсдей зашла несколько минут назад.       — Приду. Люблю ежевику.