Where the Ice Breaks

Падение (Fall) — потеря фигуристом равновесия при исполнении какого-либо элемента.

Тэхен жадно присасывается губами к охлаждающей горло бутылке воды и осушает ее почти за раз, шумно и часто дыша от обжигающего легкие воздуха, который он глотает, не в силах надышаться. По телу стекают солёные капли пота, грудь тяжело вздымается, а влажные волосы неприятно липнут ко лбу, пока Тэхен пытается хоть немного прийти в себя, прогоняя вязкое головокружение и цепкую боль, расползающиеся по его телу в виде очередных бордовых синяков и царапин от ударов о жёсткий, нещадящий никого лёд. Выбирая путь профессионального фигуриста, Тэхен всегда знал, что легко не будет никогда. Он продал свою душу льду без остатка, будучи еще маленьким хрупким ребенком, ничего не смыслящим в большом спорте, который тогда был готов сожрать целиком, даже не подавившись. Он был легкой добычей для хищников, которые боялись потерять свои турнирные места, цепляясь за них любыми способами и не уступая отчаянно пытающемуся пробиться на вершину Тэхену, который мечтал доказать всем, что он тоже чего-то стоит. Он был «свежим мясом» со своим еще не сформировавшимся детским телом, которое можно было выгибать, как хотелось, и тренеры были готовы биться за него, а остальные дети на катке — убивать, пока сам Тэхен хотел только вознестись на пьедестал, упорно для этого работая и не покладая рук. Он — не пустое место, а будущее достояние страны, и боятся его не просто так. Тэхен отдавал себя полностью, вкладывая в каждую свою программу часть души и показывая все те чувства, которые он не мог позволить себе испытать вне льда, оставляя всего себя на холодной, суровой и безжалостной арене. Он жертвовал своим здоровьем, сбивая ноги в кровь, оттачивая прыжки снова и снова, чтобы позже, выйдя под свет софитов на лед, он мог оправдать все те ожидания, которые были на него возложены. На льду, где были сотни ожидающих представления глаз, где съемочные камеры были направлены только на него, готовые засечь даже мельчайший промах, и где тренер смотрел на Тэхена надеющимся ожидающим взглядом, царила атмосфера жестокости и соперничества. Там Тэхен обязан всегда оставаться лучшим, выстраивая свой путь из крови и пота. Там не было место страху и панике, и не было права на ошибку или повтор. Было только «здесь и сейчас», в которые он должен был вложить все свое существо, чтобы получить обратно звоном отдающиеся в ушах аплодисменты людей, оправдав их ожидания, и гордый, счастливый за него взгляд тренера, когда объявляли результаты, возносившие его на самый верх турнирной таблицы. Тэхен выгрызал каждую победу своими усилиями, доводя себя каждый раз до предела, пока горло не обжигал воздух, а колени не тряслись от истощения и неспособности удержать его на ногах, прямо как сейчас. Пустые серо-бетонные стены катка непроизвольно давят на него своей массивностью. Поверх они дополнительно украшены рекламой спонсоров, среди которых находится баннер, призывающий к использованию контрацепции и презервативов, от чего Тэхен невольно покрывается румянцем и отводит взгляд, стараясь сильно не пялиться. Он, быстро сойдя со льда и надев защиту на лезвия коньков, накидывает свою спортивную сумку на плечо, закидывает туда уже пустую бутылку воды и направляется в раздевалку, стараясь при этом не слишком шататься от бессилия, почти падая на такой кажущийся гостеприимным пол. В раздевалке стоит громогласно звонкая тишина, заставляющая Тэхена покрываться мурашками. Он наспех раздевается, стягивая с себя одежду с болезненными стонами, стараясь сильно не задевать особо ноющие гематомы, и заваливается в душ, с благовением и пустой благодарностью опираясь на стену, — она становится последней вещью, которая удерживает Тэхена на дрожащих от изнеможения ногах. Он блаженно прикрывает глаза, не в силах выдерживать тяжесть век, и чувствует, как струйки горячей воды стекают по его коже, будто смывая всю усталость дня, которой успелось накопиться слишком много. Вымученный вздох вырывается из его груди, когда Тэхен думает о том, что завтра будет наполнено такой же серостью и одинаковостью. Он разбито прислоняется к стене, перенося весь свой вес на нее, и благодарит капли воды, льющиеся из лейки душа за то, что те перекрывают его судорожные слезы и короткие шумные вдохи. Тэхен просто по-человечески устал, и иногда, в момент когда никто кроме гнетущей тишины и давящих стен не становился свидетелем его слабости, он позволял утонуть в жалости и ненависти к себе, со злостью и агрессией выплакивая все то, что он больше не мог держать в пределах грудной клетки. Тэхен слишком долго вынашивает и терпит боль, которая приносит ему гораздо больше вреда, чем он позволяет увидеть другим, прежде чем выхода уже не остается. Он врет самому себе, продолжая пытаться убедить других и самого себя, что он в порядке, отчаянно пытаясь в это поверить. В конце концов, если повторять одно и то же изо дня в день, словно молитву, однажды это должно стать правдой, а боль утихнет и уйдет на второй план, перекрываемая эйфорией от очередной победы. Но пока что это было далеко от истины, и бессильная неспособность это изменить и вся тяжесть мира падают на плечи Тэхена, сковывая все тело, и он раздраженно смаргивает мерцающие слезы в темноте пустого душа, выключая воду и изнеможенно плетясь обратно в раздевалку. Домой ему не хочется — квартира встретит его не больше чем удушающим, слишком хорошо знакомым молчанием и бескрайней пустотой, которую Тэхену никак не удается заполнить, сколько бы он ни пытался, и которой, как казалось, он пропитался насквозь. Единственное, что заставляло его из раза в раз возвращаться в его безжизненную одинокую квартиру, которую он купил на накопленные призовые деньги под диким возбуждением и желанием сбежать от контроля после своей первой победы, когда был еще подростком, которому не терпелось съехать от родителей, слишком помешанных на его опеке, это медали, украшающие стены, которые доказывали, что Тэхен работал не просто так, и что все его вложенные усилия окупались. Тэхен любил своих родителей всей душой и был благодарен за то, что те его вырастили и привили любовь к спорту, познакомив с фигурным катанием. Но после того, как его мать запретила посещать ему лед и собственноручно отстранила его от тренировок, угрожая окончательно забрать его из команды, если он не прекратит жертвовать своим здоровьем, он ничего не мог поделать с диким желанием уехать от них как можно дальше. Она умоляла и плакала, говоря, что рано или поздно он угробит себя; просила не оставлять всего себя на катке, объясняла, что всего лишь переживает из-за него и хочет только лучшего, которое Тэхен из-за своего юношеского максимализма не был готов дать себе сам. Он тогда впервые в жизни видел ее такой отчаявшейся и несчастной, хотя обычно его мать была всегда искрящейся радостью женщиной, гордившейся им изо всех сил. Сколько Тэхен себя помнил, начиная со времени, когда он был еще ни на что неспособным ребенком, она была на каждом его соревнование, поддерживая его как в последний раз. Она улыбалась ярче всех, кричала громче других и болела за него так, что Тэхен часто краснел и прятал свои глаза, но все равно не мог не улыбаться, видя плакаты с его именем с теплыми словами поддержки, которые всегда придавали ему сил.  Она хвалила его, даже если он не занимал призовые места и всегда говорила, что он в любом случае самый лучший ддя нее, но Тэхен ничего не мог поделать со своим нездоровым рвением доказать, что он может быть самым лучшим для всех. Это желание выливалось в то, что домой он с каждым очередным разом возвращался все позже, не выходя со льда до самой ночи в попытках довести все до идеала, чтобы больше не видеть грустной улыбки его матери, которая пыталась убедить его, что проигрыш — это не страшно и он не стоит пролитых слез. Для Тэхена соперничество и первенство было всем смыслом его жалкой жизни.  Все дошло до того, что, видя, как синяки под его глазами становятся все глубже, а взгляд тускнеет, лишаясь своего детского наивного сияния, его мать не выдержала и сорвалась, ограничивая его и лед. Тэхен понимал, почему она так сделала, но все равно ничего не мог поделать с той злостью, которая зародилась в нем, пока в один день он просто не забрал из фонда свои призовые деньги за первенство на национальных соревнованиях и золото на чемпионате мира среди юниоров, — и под покровом ночи не сбежал от ее навязчивой заботы, перекрывающей доступ к его мечтам. Тэхен был глупым и упрямым ребенком на пике своего созревания и не жалел о своем поступке, вкладывая всю свою агрессию, которая только придавала ему сил, в тренировки, наперекор всем просьбам матери в сообщениях и звонках, которые она пыталась ему донести. Спустя год такого слепого рвения он дебютировал во взрослой лиге и забрал свое законное и заслуженное золото на олимпийских играх, став самым юным призером, и был горд собой как никогда в жизни, поставив вместе с этим свой первый мировой рекорд в произвольной программе. Он вложил всю свою тоску по родительскому дому, перетекающую в окрыляющую свободу и стремление к совершенству, которые, как он надеялся, его родители смогут когда-то понять и принять. Многим позже, когда его запал сник до менее нормального, более приближенного к пределам нормального человека, Тэхен смог признать: его мать была чертовски права. Было упущено слишком много времени, да и Тэхен до ужаса не любил признавать свою неправоту — но в тот день, когда эта мысль четко прострелила голову, Тэхен соскреб все свои оставшиеся нервы, которых у него было не особо много, и позвонил своей матери, сквозь зубы и сдерживаемые слезы прося у нее прощение. Он не чувствовал себя виноватым и ему не было стыдно, что он не послушался ее, но извинился он тогда за то, что не старался и даже не пробовал понять ее чувства и тревогу за него. Она ведь действительно желала ему только самого лучшего, но преподносила это слишком неверным способом для целеустремленного Тэхена, который был готов пожертвовать чем угодно, чтобы добиться своего. В тот день было пролито много слез — Тэхен не был уверен, чьих именно. Казалось, они тогда разделили их вместе. Они долго говорили, давали обещания и снова и снова извинялись, не в силах остановиться. С тех пор они медленно и аккуратно выстраивают отношения заново, стараясь говорить друг с другом и обсуждать, если что-то беспокоит или неустраивает. Она принимает и соглашается с тем, что Тэхен уже достаточно взрослый и самостоятельный, и медленно учится тому, что он сам может принимать решения — даже с пониманием того, что они никогда не будут в пользу того, чего хочет она. Иногда это все еще дается сложно. Часто хочется закрыться ото всех с глупой детской обидой, таящейся за спиной, проводя время на льду до тех пор, пока из головы не выветрятся всю ненужные мысли. Тэхен искренне пытается с этим бороться, стараясь хотя бы иногда как нормальный среднестатистический человек ночевать в своей квартире. Однако если говорить с голой откровенностью, то слово «дом» — не то слово, которое Тэхен может позволить себе употреблять. Именно  поэтому твердая деревянная лавка в пустынной раздевалке под его спиной ощущается не так плохо, как холод его квартиры, в которую он прожил большую часть своей сознательной жизни, но которую до сих пор называет чужой. Для таких, как Тэхен, понятие «дом» не имеет значения, места или, тем более, имени и лица. Для таких, как Тэхен, за пределами льда не существует ничего.  И он впервые не уверен, что его устраивает такой расклад, ворочаясь на лавке в разные стороны, не в силах уснуть то ли из-за плоской жесткой поверхности под головой, то ли из-за тяжелых мыслей, никогда не дающих ему покоя нигде, кроме родного льда.

***

Утро начинается с раскалывающейся  головной болью, звездами в глазах и мыслью, что, скорее всего, он умер, потому что чувствовать все так сразу и с такой силой, кажется, невозможно. Шея затекла и онемела от неудобного положения, а синяки на ногах и руках расцвели с новой силой, неприятно напоминая о себе ноющей болью. Тэхен с сухим протяжным хрипом поднимается со своей импровизированной кровати и садится, борясь с тут же наплывшим головокружением от резких движений. Он благодарно вспоминает о разогревающией мышцы мази и болеутоляющих, которые Сокджин — его тренер — всунул ему на днях, когда поймал хромающего на выход ко льду Тэхена, всплошь покрытого увечьями. Он тогда долго ворчал и пытался казаться строгим, хмуря брови домиком, пока Тэхен усердно пытался сдержать смех, серьезно кивая на заявления Сокджина о том, что он не выпустит его на лед, пока с него не сойдут все заслуженные упорной работой царапины и гематомы. Он всегда был слишком склонен к драматизму, а Тэхен давно перестал принимать его слова близко к сердцу. Они оба знают, что ему дают полную свободу действий и полноценно доверяют, несмотря на то, что Сокджин довольно часто бурчит себе под нос, что жалеет об этом каждый чертов раз, когда Тэхен вносит какие либо правки в свои программы без предупреждения, — а то и вовсе ставит новые с самого начала. Но только одно не меняется никогда, стабильно повторяясь из раза в раз — чтобы Тэхен ни показал Сокджину, тот всегда искренне восхищается, словно ребенок. Тэхен с благодарностью впитывает такую реакцию, гордясь тем, что может произвести впечатление на человека, которого он сам безмерно уважает, хоть и в шутку не упускает назвать его старпером с покряхтывающей спиной и вселенским занудством, больше которого только у Юнги — их командного врача, — доводя Сокджина до подергивающихся глаз и Чимина до веселья и предупреждений о том, что он сейчас выблюет свои легкие от смеха. Чимин вообще, сколько Тэхен его знает, всегда на позитиве и своей какой-то дикой волне вечного, непрекрающегося искристого счастья, которые он излучает всем своим видом и идеально отточенной улыбкой. Она не сходит с его лица почти никогда, исключая только те моменты, когда он выходит на лед для отката своей программы, полностью погружаясь и соответствуя своему выбранному образу. В последний раз, когда Тэхен видел его представление на прошлогоднем чемпионате мира, Чимин катался под грустную балладу о любви, которая являлась сопровождением к дораме. Он так ярко передавал все задуманные эмоции, что Тэхен поверил в ту боль, которая царила на лице Чимина, преследуя его вплоть до того, пока музыка не остановилась, а он сам не замер в финальной позе своей программы, начиная бешено и заразно улыбаться, принимая аплодисменты. Чимин пришел в его жизнь самостоятельно, не спрашивая ни у кого разрешения, которое ему и не нужно было, чтобы нарушить одинокие жалкие дни Тэхена своим заливистым смехом и непрекращающимися потоками разговоров ни о чем. Тэхен безгранично уважал и восхищался им, как соперником — и безмерно любил, как своего лучшего друга и коллегу, с которым они занимались под одним начальством, подкалывая Сокджина уже вместе. А еще он был именно тем, кому Тэхен невольно завидовал на льду. Тем, кем ему, казалось, никогда не суждено стать.  Чимин катался исключительно для своего удовольствия, наплевав на рамки, выстроенные обществом. Его программы были живыми, горящими и настолько невозможными, что никто не мог отвести взгляд. Чимин источал пламя одним своим видом, а музыка будто исходило изнутри его тела — она создавалась его плавными, перетекающими в танец на льду движениями, что покоряли абсолютно каждого, кто когда либо ронял на него взгляд. Катаясь, он мог рассказывать историю о нераздельной любви, о пламени в сердце, о страсти и желании, о тоске и печали — не важно, что это было. Важно то, что чтобы Чимин не выбрал, какую бы невозможную тему он не взял, в конце концов, он справится с ней идеально, сделав все на высшем уровне. И, возможно, это было эгоистично, но больше всего Тэхен ценил то, что его собственные программы всегда обходили по баллам Чимина, который был грациозен и шикарен в своих природных условиях, но при этом Тэхен был лучше — и это значило очень многое.  В конце концов, не за красивые глазки Тэхена называли национальным достоянием страны, золотым мальчиком и живой легендой всего фигурного катания. Вокруг него могло быть много достойных фигуристов, но он среди них был лучшим. И именно в такие моменты, когда он думал, как высоко сумел забраться, он понимал: вся та боль, оставленная на льду морозными ночами, все те слезы, льющиеся вместе с водой из душа, все то отчаяние, которое стало неотъемлемой частью Тэхена, того стоили. Он был мазохистом, но вид того, как люди признают его упорство, как в их глазах мелькает восхищение и восторг, как судьи довольно ему улыбаются, когда он оправдывает все те надежды, которые были возложены на него, заставляли его снова и снова возвращаться на лед. Вкалывать еще упорнее. Никогда не подводить. Когда ему снова надо будет выйти и доказать, что он — лучший, что все его золотые медали, титулы и мировые рекорды не просто так, он это сделает. Тэхен пройдет через это с высоко поднятой головой и гордостью в сердце, не позволяя никому увидеть, сколько боли и страха стоит за тем, что он может оступиться и налажть, в щепки уничтожить и перекрыть все заслуги, заработанные до этого. Ничего не вечно, и Тэхен прекрасно знает: с такими нагрузками его тело долго не протянет, если он вовремя не остановится. Но при этом он продолжает выжимать из себя все возможное, слишком боясь все испортить и подвести всех тех, кто так на него надеется. Любая ошибка на льду может стать фатальной, и у него нет права на отдых, как и нет возможности остановиться. Только не сейчас, когда его карьера фигуриста находится на пике. У него с каждым днем все больше фанатов и фан-клубов под его именем, а спонсоры готовы рвать и метать за действующего олимпийского чемпиона, стабильно забирающего золото на соревнованиях самых разных уровней уже который год подряд. С тех пор, как Тэхен пришел в большой спорт юниором, выиграв свой первый национальной чемпионат в Корее, он стабильно раз в год забирал медали на всех действующих соревнованиях, среди которых хотя бы одна обязательно была золотой.  Единственная грань, которую ему пока не удалось превзойти, — забрать первенство сразу на всех турнирах, увезя четыре золотые медали за один действующий спортивный сезон. Но это то, что он собирается сделать в этом году, выиграв для начала в серии Гран-при. Затем на чемпионате четырех континентов. А после — забрать свое второе золото на зимних Олимпийских играх и последующее золото на чемпионате мира. При таких условиях, он станет самым молодым и награждаемым фигуристом за всю историю спорта, в которую еще никому не удавалось войти так резко с такими выдающимися результатами.  Но это, конечно, при условии, что у Тэхена все получится, и он не подведет столько людей, сколько на него надеются и ждут от него этого. На кон поставлено слишком много, и уже поздно, чтобы Тэхен боялся, что может облажаться. Вместе с медалями и местами на пьедестале он также завоевывает и сердца людей, что преданно идут за ним, болея и веря в него на каждом турнире. И Тэхен не может подвести их просто потому, что ему немного больно и страшно. У него просто нет выбора, кроме как стиснуть зубы и продолжать тренироваться изо всех сил, даже если рано или поздно его придется соскребать со льда, когда от него останется лишь жалкая лепешка. Тэхен не сильно будет против такой смерти. — Хей, ты о чем так задумался? — Перед ним звонко щелкает палец, вырывая его из мыслей, а свет в раздевалке, пару раз жутко мигнув, напоминая дешевую сцену из хоррора, включается. Перед его лицом предстает взор на заспанную опухшую морду Чимина, чуть обеспокоено улыбающегося ему. — Я уже подумал ты спишь с открытыми глазами, — он хихикает, падая на скамейку рядом, и бьет кулаком его в плечо, от чего Тэхен еле сдерживает измученный стон, когда чувствует, как острая боль простреливает его тело насквозь. — Это, между прочим, крипово, чувак. — Крипово это, — Тэхен хрипло кашляет, впервые подавая голос за этот день, еще не отошедший от сна, и лезет в сумку за телефон, проверяя время: на часах еще нет и шести утра, — вламываться в раздевалку в пять утра в чертову субботу. — Он раздраженно фыркает и закатывает глаза, а затем протяжно вздыхает и потягивается, прогибаясь в спине.  Сейчас надо уделять как можно меньше внимания Чимину, и как можно больше — растяжке и выходу на лед. До начала финала серии Гран-при остаются полторы недели, а до вылета к месту проведения — буквально считанные дни, и даже всего пара часов сна, субботнее утро и слишком бодрый в пять часов утра Чимин не должны отвлекать его от того, что он собирается завоевать первое место. — Я не виноват, что ты бомжуешь и спишь в раздевалке, как побитая дворняжка, — Чимин обиженно вскидывает руки, убивая своей прямотой. Тэхен только показательно тычет в него средний палец, очень тонко намекая, что это не его дело. Они дружили давно и тесно, и у них действительно были моменты просветления, когда они перекидывались не только взаимными подколами и усмешками, но Тэхен все равно предпочитает избегать душевных разговоров и попыток вскрыть его душу, как только это возможно. Он позволяет Чимину думать, что временами он перекантовывается в раздевалке потому, что просто помешанный на тренировках наркоман, боящийся упустить драгоценное время, которое занимает долгая дорога от катка до квартиры и обратно, а не из-за того что дома у него буквально нет, и возвращаться он туда не хочет, предпочитая не выветривающийся запах пота и отголоски вчерашних слез раздевалки.  Тэхен сможет справиться с этим, но не с тем, как появляется жалость в чужих глазах, стоит им узнать, что Тэхен давно научился и привык жить с болью бок о бок, игнорируя ее до последнего. Ему не нужны чужая жалость и сочувствие, и он прекрасно справляется без них самостоятельно, потому что это именно то, что он и должен делать. И, видимо, Чимин прекрасно читает это в его глазах, поэтому лишь с улыбкой вскидывает руки в примиряющем жесте и уходит по направлению к душевым. Тэхен безумно ему благодарен за это умение понимать без слов и не докапываться, потому что он не уверен, что не расплакался бы прямо на месте, если бы у него спросили, как дела. Его выдержка за пределами катка была всегда слишком маленькой, и это не то, на что он может повлиять, поэтому он просто слепо следует за Чимином к душевым, радуясь, что выход на лед совсем рядом с ним. Он наспех ополаскивается в душе, а затем разогревает между рук мазь для расслабления мышц, нанося ее на почти все тело, которое чувствуется деревянным и безумно тяжелым, будто он тащит себя по земле, и закидывается обезболивающим, шнуруя на ногах коньки с затуманенным, но счастливым взглядом.  Каждый выход на лед для него — будь то тренировка или, особенно, выступление — каждый раз ощущался, как первый,. Тэхен безумно ценил то чувство, которое завязывалось теплым возбуждением внутри живота и ощущением парящих бабочек поперек легких, скручивающих все органы и взрывая их фейерверком, стоило лезвием коньков коснуться льда, паря по нему в самый центр. Тонкую кожу обдало невесомой прохладой, отражающейся ото льда и оседающей крупными мурашками на теле, пока Тэхен пропускает через себя весь вчерашний день, растворяясь в спокойствие и умиротворении, которые дарит ему убаюкивающий лед. Он чувствует себя свободно и легко, пока делает пару разминочных кругов по краям катка, пытаясь дышать полной грудью, несмотря на то, что легкие жгло из-за холода. Внутри кипела густая горячая кровь, а сердце в груди шумно гудело и учащенно билось, пока в наушниках звучали первые, еще совсем тихие и глухие отголоски музыки, под которую Тэхен должен будет скоро катать свою программу для финала серии Гран-при в Токио, открывающего этот спортивный сезон. Два этапа, куда входили кубок Китая в Шанхае и кубок Ростелекома в России, где участвовал и победил Тэхен, получив наивысшие баллы за короткую и произвольную программу, удивившую всех зрителей своей тематикой, чтобы в конце концов войти в шестерку лучших фигуристов, отобравшихся на финал, были оставлены позади. Оставалось только довести это дело до конца — забрать золотую медаль в финале. Выбранной темой, заставившей всех зрителей пооткрывать рты в немом шоке и страстном трепете, в этом году стало соблазнение и пламенное желание. Тэхен, преодолевая дикое смущение и яркий алый румянец, покалывающий на щеках, должен был заставить публику хотеть его, чтобы все вышло на высшем уровне, как и задумывалось. Ему надо было сыграть роль страстного любовника, танцующего на льду вместе со своим невидимым партнером, и передать всю ту глубину увязших в друг друге людей, которые отчаянно хотели удовлетворить свою вторую половинку. На льду он был не один, вечно преследуемый образом второго человека, который с постепенным нарастанием музыки догоняет его, заставляя окунуться в глубокий неизведанный омут жара и огня, словно вкусив запретный плод. Это была недвусмысленная игра в жертву и охотника, преподнесенная с острым и цепким возбуждением, где Тэхен был заблудшим не на ту тропу невинным юношей, который попал в чужие сети, что были так умело расставлены. Не в силах себя контролировать и держать в руках, он поддается на провокации, добровольно отдаваясь в руки безмолвной парящей тени. Он полностью увязаетв ней, а чуть позже становится одним целым, и они вместе достигают пика желанного ими удовольствия, которое находится на грани безумия и нездорового помешательства. Чимин, когда увидел его программу, лишь тупо моргал болванчиков с открытым ртом, по которому чуть ли не стекали слюни, а после сказал, что никогда бы не подумал, что Тэхен является девственником, который, оказывается, может так искусно заставить вес чертов мир содрогнуться и рухнуть на колени, буквально кидаясь ему в ноги.  Сокджин в свою очередь лишь шокировано открывал и закрывал рот, в попытке подобрать цензурные слова, которые на ум не приходили вообще — после того шоу, что Тэхен ему выложил.  Еще ребенком Тэхен долго и нудно требовал его дать ему право на самостоятельное создание своих программ, и Соджин, сквозь стиснутые зубы и тяжкие вздохи, самолично вручил ему в руки полную свободу в этом деле. Он доверял ему — всегда на голову полному безбашенных идей на грани невозможности и недалекости. Думал, что готов уже ко всему, что успел повидать за годы работы с Тэхеном, всегда стремившимся получить чужое внимание всеми доступными способами, несмотря на то, какими опасными и захватывающими дух они были. Но то, что Тэхен показал в своей новой программе, заставило Сокджина глупо открыть рот, потому что никакими словами было нельзя описать то, что он перед собой видел. Сокджин до сих пор не определился, считал ли он Тэхена недопонятым мировым гением или просто сумасшедшим полоумным идиотом. Но восхищало его в любом случае это все равноценно, исключая только то, что с новой программой нужно было выступать вместе с ярким предупреждением, горящим красными заглавными буквами о том, чтобы убрали беременных, больных и престарелых с экрана, потому что на льду будет опасно горячо. — Когда ты успел вырасти и стать таким зрелым? — Еще долго ныл тогда Сокджин, слишком картинно вытирая несуществующие слезы с глаз, пока Юнги поливал его отборным трёхэтажным матом, еле сдерживая себя, чтобы вдобавок не поколотить чересчур наглое лицо Сокджина, которое так и просилось это сделать.  Обычно именно Юнги в их компании занимал роль уравновешенного и спокойного человека, источающего пофигизм только одним фактом своего существования. Но в тот момент Тэхену казалось, что он вполне ясно видел столп дыма, густым паром валивший из головы Юнги, грозно прожигающего Сокджина убийственным взглядом, будто он думал, что если долго смотреть на него, он расщепится на ничтожные щепки. Или он сам все таки не сдержится и сделает это собственными руками с помощью своих извращенных докторских инструментов, предназначенных скорее для убийств и последующих расчленений за ними, а не лечения. Но Тэхен слишком боялся Юнги, чтобы действительно сказать об этом вслух. Просто каждый раз, когда он заглядывал к нему в кабинет для очередного — ставшего уже рутинным — осмотра, он в тайне надеялся, что Юнги не взбредет в голову ими воспользоваться. В конце концов, Тэхен и так проводил слишком много времени в компании врачей из-за своих частых ушибов и быстро заканчивающихся рецептов на снотворные и обезболивающие таблетки. В медицинском крыле у него была стабильная, своеобразная репутация местного недалекого мазохиста. Никто уже не удивлялся, что Тэхен посещает медпункт регулярнее и чаще, чем свой дом. Но при этом всем Юнги никогда его не прогонял — лишь смотрел откровенно уставшим и заебавшимся взглядом, говорящим гораздо больше, чем можно было бы выразить словами через рот. У Юнги глаза были темными и глубокими, а на их дне плескались потухшие серые искры, которые подозрительно разгорались только тогда, когда где-то поблизости раздавался звонкий заливистый смех Чимина, приносящий с собой отголоски улыбки. Тэхен для себя в этих мрачных глазах видел искреннее понимание, но от этого не менее сильное осуждение, следующее за ним.  Юнги, как профессиональный спортивный врач, не мог не видеть его подшатанное физическое здоровье и такое же хрупкое, стеклянное состояние души. Там даже смотреть было не надо — одной крошечной секунды могло хватить, чтобы точно и безвыходно поставить Тэхену диагноз: жажда мировой славы и признания, желание быть любимым и нужным, какими бы жертвами это ему не стоило. Он был готов отдать все свое жалкое существо, лишь бы восхищенный и очарованный взгляд людей задержался на нем подольше. Юнги этого не принимал и был недоволен частыми визитами Тэхена, но лично самому Тэхену, чтобы быть ему безмерно благодарным, хватало и того, что Юнги не лез в его жизнь с непрошеными советами и указаниями. Он продолжал выполнять свою работу и подлатывал Тэхена каждый раз, когда этого не мог сделать лед. И если делать выводы из всего этого, то Тэхен никогда бы даже не подумал, что Юнги может показывать такие живые чувства и эмоции, когда рядом не было Чимина. Хоть они и проявлялись в виде исходившими волнами раздражения и агрессии, когда Сокджин вызвал его по тревожной кнопке, предназначенной только для чрезвычайных случаев, чтобы он взглянул на ту самую сексуальную программу Тэхена, от которой сам Сокджин все еще не мог отойти. — Где мой маленький милый ребенок с пухлыми щечками, которым ты раньше был? — Всхлипывал он в крепкое твердое плечо Юнги, удачно игнорируя чужую злость за бессмысленное отвлечение от работы, будто бы действительно не замечая. — А где мой мудрый и взрослый тренер, которым ты, вроде как, должен быть? — Тэхен раздраженно фыркает, cмахивая с лица налипшие влажные волосы, и злорадно улыбается, когда видит, как Сокджин обиженно собирается выдать ему ответ, но он нагло его пребивает: — подожди, точно, его ведь никогда и не было. Ленивая, расслабленная улыбка расползается по его лицу само по себе, когда по стенам катка разносится эхо недовольного вскрика Сокджина и последующее за этим копошение, когда он пытается слишком упорно свешаться с бортика катка, мгновенно забыв о плече Юнги, чтобы достать до Тэхена. Сокджин почти успешно переваливается за ограду прямо на жесткий лед, обжигающий своим холодом, но вовремя подошедший Намджун, успевает схватить его за талию и удачно не дать разбить себе голову, удерживая его на месте, чтобы Тэхен успел отойти подальше. В ответ Сокджин лишь рассерженно ворчит, что ему не дают совершить справедливость и что Тэхен — потерянное поколение, у которого совсем нет уважения к старшим. Но из надежной хватки Намджуна он так и не вырывается, послушно греясь в его спасительных объятиях.  Намджун в их сумасшедшем коллективе вообще является их общей отдушиной, понемногу уравновешивая то, что, как казалось, уравновесить нельзя. Он отвечал за роль самого взрослого, которым в реальности не был, и был негласным лидером, мнение которого уважали и придерживались все, включая даже Тэхена, привыкшего доверять только себе и всегда идти наперекор тому, что от него требовали непрошенные советчики. У Тэхена на все было свое собственное мнение, неподдающееся опровержению и несогласию, и он всегда был тем, кого называют упорным в самом худшем смысле этого слова. Но рядом с Намджуном, кажущимся ему сошедшим ангелом с неба, который был послан им, чтобы сохранять покой и мир во всем мире, Тэхен резко терял весь свой обычно бесконечный запал спорить и отстаивать свое мнение — лишь болванчиком кивая на мудрые речи Намджуна, который каждый раз мотивировал его придумывать что-то новое в попытке заслужить одобрение от того, кем он так сильно восхищался и кого неимоверно уважал. А еще Намджун был незаменимым и самым ценным работником. Он отвечал одновременно за все и сразу, став личным переводчиком Тэхена на всех международных соревнованиях и по совместительству его пиар-менеджером, постоянно договариваясь с журналистами об интервью и пресс-конференциях, на которых Тэхен добровольно бы ни за что не появлялся, если бы не великий Намджун. Он убедил его, что это сможет увеличить число его фанатов в несколько раз, прекрасно зная, что с такими словами Тэхен, всегда слабый и падкий на чужую любовь, никак не сможет поспорить. И вдобавок ко всему этому — словно этих фактов не хватало, чтобы считать Намджуна ангелом во плоти — прибавлялось то, что он имел высшее образование музыкального продюсера, окончив сеульский институт искусств исключительно с наивысшими баллами и хвалебными рекомендациями от преподавателей. Именно он написал песню, которая сейчас приятной бархатной пеленой отдавалась у Тэхена в голове, когда он преследовал движения танца, начиная заходить в комбинированную серию вращений, стараясь при этом ровно дышать и сохранять равновесие, постепенно набирая скорость в оборотах. Это был первый элемент в его программе, являющейся самой сложной из всех тех, которые он ставил до этого. По технической сумме за прыжки она должна будет моментально принести ему победу в финале, если он чисто ее откатает и получит дополнительные баллы за составляющие художественные компоненты. В них Тэхен не сомневался ни секунды, слишком хорошо отточив хореографическую часть программы еще стоя на земле в танцевальной студии Хосока — их главного танцора, помогающего ему добавить больше жизни и артистизма, наполнив его прокаты чем-то особенным и незабываемым. После пируэтов, заканчивающихся тем, что Тэхен подцепляет внутреннее лезвие конька и помогает себе рукой поднять ногу в колышущейся возбуждением и покалыванием воздух, прогибаясь в спине и откидывая голову назад на зафиксированную в вертикальном положение подтянутую лодыжку. Он стряхивает липкие от пота волосы с головы и довольно облизывается, представляя, как объективы камер поймают его выражение лица, а трибуны взорвутся от заразительного желания, которое будет стоять на арене, когда Тэхен выйдет туда и подчинит себе сердца людей, поймав их в свой плен похоти. — Тэхен! — Окрик проходится по катку и эхом отдается в ушах, перекрывая музыку. Знакомый раздражающий голос принадлежит Сокджину, не предвещающая ничего хорошего. Нормальные люди, которым ничего не нужно, не попрутся на каток в чертовы шесть утра в свой законный выходной. И Тэхен слишком хорошо выучил Сокджина, чтобы знать, что за его притворно успокаивающим тоном, которым он сообщает, что есть важный разговор, не последует ничего хорошего. Он недовольно выдергивает наушники из ушей и оставляет их одиноко свешиваться с шеи, приглушенно продолжая проигрывать мелодию, приходящую к своему пику перед второй частью, и лениво плетется к ограждению катка, одаривая Сокджина заслуженным раздраженным взглядом. Это должно быть действительно чем-то важным и неотложным, что заслуживает внимания Тэхена, чтобы так беспечно отвлекать его от тренировки. — Не смотри на меня так, у меня ноги дрожат, — Сокджин почти хнычет, и указывает пальцем на свои подогнувшиеся колени, прикладывая свою другую руку к сердцу и с наигранной болью сжимая ткань кофты на груди. — Кажется, ты слишком много общался с Юнги и его хмурость передалась тебе. Мне стоит позвать Чимина? — Мне не нравится Чимин, — Фыркает Тэхен, закатывая глаза. Сокджин с умным видом согласно кивает, собираясь сказать что-то еще, что, вероятно, по уровню гениальности не будет уступать его айкью, но Тэхен собирается перебить его, слишком несдержанный идеей вернуться на лед и наконец прогнать свою программу, от которой его так нагло отвлекли, прежде чем другой крик опережает его. — Я, между прочим, это слышал, — Звонкий голос Чимина эхом доносится с противоположной стороны катка, где рядом с раздевалками и душевыми специально отведено место для разминки, и Тэхен слишком хорошо различает в его тоне проскальзывающую дразнящую улыбку, за которой следует: — Не думай, что тебе не попадет от твоего грозного хена, который тебе так не нравится, когда я закончу с растяжкой и выйду на лед. — А вот и не попадет, — Вставляет свое драгоценное слово Сокджин, снова привлекая внимание растерянного вмиг Тэхена. — Тебе надо пойти со мной сейчас, и то, чем ты собираешься заняться, займет минимум полчаса. И даже не смотри на меня так, я не поведусь на твои милые просящие глазки, я выше этого. Сокджин тут же становится серьезным, видя чересчур обидой и разочарованием скривившееся лицо Тэхена, и понижает голос до низкого шепота, чтобы больше никто их не слышал, внимательно расставляя каждое свое слово, пока говорит: — Мне жаль, что приходится отвлекать тебя от одной из последних тренировок на домашнем льду перед отъездом на важный финал, но, клянусь, Тэхен, твое катание потрясающее, и ты уже сделал гораздо больше, чем просто достаточно, чтобы довести его до идеала. Тебе не нужно оставлять всю свою жизнь и свободное время на катке, чтобы быть лучшим, пойми это. Ты уже им являешься, и никакие медали в полной мере не смогут подтвердить это, пока ты сам так упорно отказываешься видеть свою красоту. Будто бы бабочка, не способная увидеть своих крыльев. — Чтобы бабочка увидела свои крылья, достаточно просто свернуть ей шею. — Невесело хмыкает Тэхен, злобно на него уставляясь. Сокджин в ответ на непробиваемый темный взгляд Тэхена лишь поджимает губы и выдавливает из себя печальную улыбку, — Ты так ничему и не учишься, ребенок, — Он хлопает его по плечу, прикладывая к этому минимум усилий, будто бы знает, какой болью прошибает Тэхена при более сильном контакте, и подает ему чехлы для лезвий коньков, — Пойдем, расскажу тебе, где ты проведешь сегодняшнее утро. Только обещай сильно не кричать, когда узнаешь об этом, ладно? Тэхен криво улыбается, даже не пытаясь скрыть свою враждебность, и молча следует за Сокджином по петляющим внутренним коридорам, срытыми трибунами болельщиков, гневно прожигая его спину убийственным взглядом. Однако признаваться даже самому себе, что Тэхен злится на него из-за удара по самому больному, он не собирается, лишь хмурясь еще сильнее, пока они идут по темным коридорам вглубь арены. Он недовольно оглядывается по сторонам, понимая, что они движутся к кабинету Сокджина — именно там детсво Тэхена раскололось на две части, когда родители впервые привели его на прослушивание и именно там оно же и закончилось. Количество надрывных истерик, которые Тэхен пережил на пошарканном, ветхом диване Сокджина, который послушно впитывал все его слезы и безудержные рыдания, когда он был еще неумеющим прятать эмоции невинным ребенком, было невозможно посчитать. Именно там он вдребезги ломался вновь и вновь и именно там Сокджин заново тщательно собирал его кусочкам, вбивая ему в голову, что быть серебряным призером на чемпионате мира — это не конец света. Тэхен бы узнал дорогу сюда их тысячи других, и еще тысячу раз предпочел ее избегать всеми возможными способами, чтобы не попадать в то место, хранящее в себе слишком много хрупких болезненных воспоминаний, которые Тэхен еще не успел зализать в жалости к себе. Однако когда они прошли мимо белоснежной двери с выгравированными на ней именем и фамилией Ким Сокджина и аккуратной надписью внизу, гласящей, что он является главным тренером на катке, и Сокджин даже не замедлился, следуя дальше, Тэхен чуть было не выдохнул с облегчением, прежде чем они остановились напротив следующей двери и он напрягся даже еще сильнее, чем прежде, замерев в оцепенение. «Чон Чонгук — командный психолог» — будто бы предвестием гибели сообщали буквы, начинающие расплываться перед бегающими от паника глазами Тэхена. Ноги подкосились, дыхание перехватило и застряло где-то в груди без надежды вдохнуть снова, а слова Сокджина доносились до него будто из-за плотной белой пелены из пульсирующего в голове шума и в ушах отдающегося звона, больно стучащих в висках. — Дыши, — Сокджин с силой сжал его плечи и физическая боль прострелила все тело Тэхена, затапливая неприятной дрожью, помогающей вернуться ему в реальность. Перед глазами предстало сосредоточенное серьезное лицо Сокджина, и Тэхен жадно глотнул воздух, стараясь скрыть мгновенно накрывшую его ужасающую панику. Но Сокджину, слишком хорошо знакомого с такой реакцией Тэхена, хватило и его секундной оплошности, чтобы он смог все понять. — Тэхен, медленный вдох и выдох, давай. Дыши вместе со мной, хорошо? — Я в порядке, — Тэхен ускользнул от чужих прикосновений и, будь у него больше сил, обязательно закатил бы глаза, но вышло только устало облокотиться на стенку и с нескрываемым раздражением уставиться на Сокджина, безмолвно требуя объяснений. Сокджин устало потер переносицу и переступил с ноги на ногу. Вина и сожаление так и сквозили в его голосе: — Ты не в порядке, и именно поэтому мы здесь, Тэхен. Ты не можешь отрицать, как много отдаешь льду, и как сильно на тебя это влияет. Являясь лучшим фигуристом страны, на тебя давят со всех сторон так сильно, что я даже не могу представить, каково тебе справляться с этим каждый чертов день. — Сокджин отводит взгляд, и Тэхену кажется, как он видит мерцающие в уголках глаз слезы. — Прости, я действительно облажался с этим как твоей тренер и никак не могу тебе помочь облегчить эту боль. Но я хотя бы могу попросить других это сделать, а Чонгук, являющийся незаменимой частью нашей команды, которую я позволял тебе до этого избегать, надеясь, что ты сам справишься со своими тараканами в голове, сможет помочь тебе со всем разобраться и чувствовать себя легче. — Мне, блять, не надо чувствовать себя легче, — Тэхен низко шипит, вытаскивая свои шипы и выстраивая вокруг себя стены, чтобы слишком правдивые и оголяющие его душу слова не проникли внутрь и не растеклись по венам бесконечной жалостью и ненавистью к себе. Тэхен снова облажался. Снова не сумел скрыть болезненные шрамы, выдающие его с головой и подвергающие его идеально отточенную репутацию возможности раскрошиться на мелкие ничтожные щепки. Снова. — А мне, блять, надо. Так что ты пойдешь туда и выслушаешь все, что тебе скажет Чонгук, впитывая каждое слово. А потом ты поедешь к себе домой и выспишься. На лед тебе сегодня вход закрыт, Тэхен, я серьезно. На соревнованиях ты нужен мне живым, и соскребать тебя со льда, когда ты грохнешься в обморок, у меня нет никакого желания. А теперь иди, я не хочу ничего слышать. — Сокджин мгновенно сутулился, сжался в размерах, и засунув руки в карманы, развернулся на пятках и ушел в свой кабинет. Тэхен дождался, пока дверь за ним с шумом захлопнится, и съехал по стенке вниз, зарываясь руками в волосы в попытке не расплакаться от того, как слова Сокджина попадали точно в цель, забивая гвозди на крышке гроба Тэхена. Он не знал, сколько так просидел — в отчаянной попытке не развалиться на щепки прямо там, но точно знал, когда именно собрался обратно, через силу наклеивая на себя непроницаемую маску, еле не трещавшую по швам: ровно в тот момент, когда дверь, скрывающая за собой все страхи Тэхена, открылась,. За ней показался парень, выглядевший не старше его самого. На нем была черная обтягивающая футболка, плотно сидевшая на его груди и которая, как казалось, скоро разорвется от мышцев, спрятанных под ней, свободные розовые штаны нюдового оттенка и домашние тапочки, изображающие пушистых кроликов. Он выглядел неряшливо по-домашнему, словно невинный ангел. И было в этом что-то очаровательно дурацкое, что заставило Тэхена на секунду смутиться своей реакции, мгновенно отводя взгляд и хмурясь. В конце концов, именно на это и был расчет — получить доверие и контроль над эмоциями, чтобы потом вилять им так, как захочется. Но Тэхен не то чтобы не привык, что кто-то, очевидно, хочет получить его расположение, так что он просто перевел свой взгляд на стену, смотря на нее с таким интересом, будто это была самая захватывающая вещь в его жизни, которую он только видел. Он не мог четко увидеть реакцию, проступившую на лице Чонгука, но зато вполне был способен услышать легкое фырканье справа от себя, а затем пару шарканий тапок по полу, прежде чем перед его глазами предстали розовые мягкие штаны, закрывающие ему обзор на безмолвную стену. — Если пойдешь со мной, я заварю тебе какао, — Тэхен слышит улыбку в чужом голосе, и еще больше раздражается от того, как сильно ему хочется поддаться на эту проявленную к нему дружелюбность. — Я не пью какао, — просто говорит он и гордо хвалит себя за то, что его голос почти даже не сломался. По сути, это даже являлось правдой — Тэхен соблюдал строгую диету, и сладко приторное какао точно не входило в список того, что он мог свободно себе позволить. Чонгук в ответ на него смотрит так открыто и искренне удивленно, что Тэхену хочется сжаться под его глубоким чернотой взглядом и резко начать пить какао, потому что в чужих мерцающих глазах, словно у выбежавшего на дорогу олененка, так и стоит вопрос: как в этом мире может существовать вообще кто-то, кто не любит какао? И выглядит он при этом так, словно именно его отпинали и не добровольно притащили с ним на беседу, а не Тэхена. И Тэхен знает, что не должен чувствовать себя из-за этого виноватым, но все равно почему-то это делает.  Усталость обрушивается на него с новой силой, обволакивая тело подрагивающими пальцами и скользящими по телу мурашками. Тэхен чувствует, как его вот-вот вывернет наизнанку от подступившей к горлу тревожной паники. Чонгук, все еще нависающий над ним, будто оживший ночной кошмар, переступает с ноги на ногу и тяжело, наигранно вздыхает, — Мы можем играть в эту игру еще очень долго, Тэхен. Но ни тебе, ни тем более мне, это не надо. — Розовую ткань штанов заменяет футболка, когда Чонгук опускается на корточки перед ним, чтобы их лица находились на одном уровне, и будто пятилетниму ребенку пытается объяснить — мягко, но таким голосом, который не потерпит возражений и пререканий: — Не жди, что я буду уговаривать тебя принять помощь. — Он облизывает губы, смачивая их слюной, и продолжает, — Просто имей в виду, что один звонок Сокджину, и он узнает, что на лед ты и не особо рвешься. — Щелчок пальцев Чонгук как вестник приближающейся катастрофы, когда он указывает ими на открытую, манящую фальшивой приветливостью дверь своего кабинета. — Легче легкого, Тэхен. — Это ультиматум. — Рвано давится Тэхен. Он неверяще уставляется в чистое лицо Чонгука, которое снова и снова доказывает ему, что верить никому нельзя. — Ты не имеешь права так сделать. Отстранение от льда будет для него хуже, чем пуля в сердце. — Это выбор. Ну, или его иллюзия. Выбирай как больше нравится. — Скошенная на пол лица улыбка не трогает глаз Чонгука. — Но ты идешь со мной. И он поднимается, стряхивая с штанов несуществующую пыль, и заходит в свой кабинет, даже не оборачиваясь, чтобы проверить, следует ли за ним Тэхен. Он знает — эту битву он проиграл.  Любовь ко льду и той свободе, что он дает, пересиливает в Тэхене все его страхи и весь яд, который он готов вылить на Чонгука. Он никогда не был хорош в выражении своих эмоций, контроле ситуации и упрямом сопротивление к чему то, что касается ограничений на его тренировки. Лед давал ему возможность летать и во время катания его тело было голосом, а плавные движения — признанием. Когда все рушилось, у него всегда была родная арена и тведая упора под ногами. Фигурное катание — это стабильность и предсказуемость. Это его выражение эмоций и свой способ показать болезненного, но настоящего себя. Это его все. Задушенное и жалкое, но такое живое. И если у Тэхена заберут лед, у него не останется ничего. Поэтому несмотря на все протестующие, кричащие мысли, он переселивает себя и отталкивается от стены, еле как заставив тело двигаться, и следует за Чонгуком в его кабинет — в неизведанную бездну, вход в которую он никогда не будет готов открыть. Чонгук действительно должен быть самоубийцей, чтобы решиться на это.