Список П.

- Юточка, уточка моя, - сказал Эйхим Галльский, садясь рядом со своей дочерью на корточки. На его лице отображалось специфическое снисходительное сожаление. – Знаешь ли ты, что завтра суббота? Юта Галльская кивнула. Она прекрасно это знала, потому что умела считать дни пятерками. Проходило пять дней – и на шестой наступала «суббота», когда все взрослые, кроме престарелых нянек, собирались и уходили к зданию мэрии с полукруглой крышей. Там они стояли в очереди, дожидаясь неизвестно чего, и в конце концов скрывались в узких дверях. Очередь ко входу состояла из напряженных, конфузящихся, раздраженных течением времени мужчин и женщин; из других же дверей непрерывно лился обратный поток – оживленный и шумный. Одни бежали от мэрии, ни с кем не разговаривая и пряча лицо в ладонях, другие же выносили ворохи сплетен, которых вприкуску с чаем хватало до следующей субботы. Одни были мрачны, другие постоянно смеялись, пряча оживленно бегающие глаза. Порой там толклись оборванцы-журналисты, если сами не находились в этот момент внутри, продавцы дешевых пирожков, будто бы состоящих из одной пыли, или газетчики. Юта не раз видела всю эту суматоху, и больше всего на свете мечтала поскорее вырасти, чтобы узнать, что же происходит под крышей мэрии. Но взрослые, едва речь заходила об этом, смущенно кашляли и прятали глаза. «Нет, тебе об этом лучше не знать, - говорили они. – Радуйся, что ты еще мала, потому что, когда вырастешь, будешь жалеть». Тем временем Эйхим Галльский продолжал свою речь. - Так вот, завтра суббота, моя крошка. Тебе уже исполнилось девять, кхм… А значит… - Я пойду с вами в мэрию? – восхищенно перебила Юточка. Ее папа потупился. - Да. Тебе придется пойти. К сожалению, перед лицом закона мы все… - Ура! – воскликнула Юта, вскакивая с обшарпанной табуретки. – Я пойду в мэрию! Я пойду в мэрию! - Уточка моя, потише, ради бога, - несмело пролепетал Эйхим. Он был не самым смелым и решительным человеком. Тогда его жена, отвлекаясь от готовки и наскоро вытерев руки полотенцем, быстро вышла из кухни на лестницу, куда уже успела выбежать ее дочь, схватила ее за руку и со сдержанной яростью прошептала: - Юта, немедленно перестань. Ничего хорошего в этом нет, слышишь? Возвращайся и ешь, пока злой бандит тебя не услышал, не словил и не прирезал. Юта прекрасно знала, что никаких злых людей у них в доме нет. Там жили только голодные люди. Поэтому она насмешливо посмотрела на мать и вернулась на табуретку – не потому, что боялась несуществующего бандита, а потому, что сидела там по часу каждое утро, день и вечер, дожидаясь своей порции еды. «Кто же этот бандит? – думала она. – Старик Хонт?». Старик Хонт жил на чердаке – он был хмур в любую погоду и не улыбался никогда. Детей Хонт ненавидел, и им приходилось отвечать на это взаимностью. Порой старик Хонт кидался из своего окна башмаками и кусками заплесневелого сыра, если ему казалось, что дети на улице слишком шумно себя ведут. Зубов у него не было, и понять, что он шепелявит почерневшим ртом, было невозможно. Напротив старика жила одинокая пианистка, уже полгода ходящая с загипсованным пальцем, и от этого оставшаяся без работы. Потом следовала комната Болля, Допа и Ненника, больших приятелей малышки Юты. У них были еще старшие братья и сестры, но с ними Юта не была слишком знакома. Все эти дети спали в одной комнате на горе мешков, как щенята. Юта думала, что это кошмарно, пока Болль и Доп наперебой не стали кричать, что мешки – лучшее в мире место для сна, что им снятся там такие сны, о которых она и не мечтала, и что, к сожалению, все эти сны наутро забываются. Не забывается только ощущение того, что сны восхитительны. После этого Юта не раз просила родителей отпустить ее на одну ночь к мальчикам, поспать на мешках, но те были всегда против. Ниже жила семья машинистов со своей сотней коллекционных печатных машинок, которыми была забита их комната. Потом была добрая толстушка Дина со своей матерью, крошечная Тоночка, госпожа Массит и Шонтик, и еще добрый десяток самых разных людей. Юта знала по именам всех, и со всеми была в прекрасных отношениях. Так с чего же кому-нибудь из них ее убивать? Как уже было сказано, дом, где она жила, был битком набит людьми. Это было шаткое, высокое сооружение, к которому постоянно добавлялись дополнительные этажи и пристройки, хотя свободной земли вокруг уже не было. Со стороны оно выглядело как песочный замок, муравейник, хаотичный пчелиный улей – тонкие, почти картонные стены, сливающиеся по цвету с дорожной пылью, окна без занавесок, узкие лестницы и полное отсутствие звукоизоляции. Находясь на верхнем этаже, можно было слышать в подробностях все, что происходит на нижнем. Если пролить воду на пол и не придать этому значения, вскоре, всего разок подпрыгнув на этом пятне, легко было провалиться на нижний этаж. К счастью дождей в их городе не было со времен последнего ледникового периода, да и то, тогда это был снег, а не дождь. В противном случае дом, вероятно, просто растворился бы, и на земле осталась бы только гора домашней утвари и старенькой мебели, а так же оставшиеся без крова жители. Все они периодически бывали зверски голодны – в разное время суток и в разных условиях. Но Юта была голоднее всех. Нельзя сказать, чтобы они жили очень уж бедно в сравнении с другими – Юточка не спала на мешках, (опуская тот факт, что ей очень этого хотелось), у ее родителей была работа, (папа – планировщик, а мама – швея), и ели они три раза в день, не пропуская ни завтраков, ни обедов, ни ужинов. И все же она была голодна. Она всегда приходила за час до еды, только услышав запах жареного или вареного, и садилась на свою табуретку. Мама косилась на нее из-за плеча, но молчала. Госпожа Массит, а так же прочие домохозяйки, вечно жаловались на то, что их дети переборчивы. Юточка же не смела воротить носа ни от какой еды, и съедала все до последней крошки. Так что мама, растерянно наблюдая за этим, перенимала мнение окружающих о том, что хороший аппетит у ребенка – это в большей степени положительный факт. В детстве Юточка бывала так голодна, что залезала в мусорные баки, стоило ее маме отвернуться, и принималась выискивать еще не совсем протухшие объедки, которые тут же тянула в рот. Увидев это, мама вырывала у нее объедки, била по пальцам и кричала: - Ну сколько, сколько, сколько еще тебе нужно? Неужели ты мало ешь? Роешься в мусоре, как собака! Не позорь меня перед людьми! Со временем ей удалось отучить Юту от этой пагубной привычки. Но вскоре девочка, то и дело с тоской посматривающая на урны и мусорки, нашла друга, который понимал ее, как никто другой. Это был уличный пес по кличке Туфелька. Потом у него появились другие клички, – Ботинок, Башмак, Дино (дети как-то играли, будто он динозавр), - но с большей охотой пес отзывался на самую первую. Когда мясник, возле лавки которого вечно сидел этот пес, давал ему кличку, ему почему-то почудилось, что это не кобель, а сука. Впрочем, у мясника и не было особого интереса присматриваться к Туфельке – после того, как пес перестал быть милым щенком, едва он появлялся у лавки, мясник гнал его оттуда со страшными криками. Туфелька был огромным, – таким, что малышке Юте на нем можно было бы ездить верхом, - и кремовым от впитавшейся в шерсть кварцевой пыли. Кроме того, он был большим наглецом и любителем помоек. Они с Ютой быстро сошлись на этой почве, и Туфелька тайно носил ей пакетики из-под сухой картошки с крошками на дне, упаковки от конфет с прилипшими кусочками сахара и прочую, самую разнообразную, подгнившую снедь. Юточка не оставалась в долгу, и подкармливала пса костями, которые, к сожалению, не могла потреблять. В противном случае она, наверное, жевала бы и кости – ей часто казалось, что от них все еще аппетитно пахнет бульоном. Все это Юта скрывала и от родителей, и даже от дворовых мальчишек – то ли интуитивно, то ли из-за того, что еще помнила, в какой ужас приходила мама, когда она рылась в мусорных баках. Никто не знал, что она такая большая обжора, кроме Туфельки. В тот день, когда Эйхим Галльский объявил дочери о том, что завтра ей следует отправиться в мэрию, как взрослой, на обед была пресная серая каша с пустой подливой на кости неизвестного животного. Домохозяйки этого континента давно поняли, что нет никакого смысла выяснять, чье мясо они покупают в мясницкой лавке. Да и все виды мяса давно свелись к одному – вместо «бараний бок», «свиная отбивная», «куриная грудка» привыкли говорить просто «кусок мяса на кости», «кусок мяса весом в столько-то фунтов», «твердый кусок под котлетки». Вероятнее всего, это были все те же кошки и собаки – содержать их было гораздо проще, чем домашний скот, которому просто нечего было есть на вечно сухой кварцевой почве. Обед не был особенно сытным, – как, впрочем, всегда, - и Юточка чувствовала, что только на четверть заполнила свой непомерно требовательный желудок. Но сейчас это не доставляло ей сильного беспокойства. Остальные три четверти желудка были заняты радостью по поводу грядущего похода в мэрию, и Юта, припрыгивая, выбежала на улицу, где мальчишки кидали друг другу мяч, чтобы поделиться с кем-то этой радостью. - А я иду в мэрию! – с порога хвастливо крикнула Юта. - А я был пятьсот раз в мэрии! – скорчив рожу, выпалил Болль. Ему было одиннадцать, и для него это еще было поводом для гордости. Впрочем, про мэрию он никогда ничего не рассказывал. «Малышам это знать не положено» - с гадким выражением лица говорил он, на самом деле просто стыдясь того, что мог об этом рассказать. - Я был пять раз в мэрии! – предварительно посчитав на пальцах, крикнул Доп. Он был старше Юты ровно на пять недель. Ненник и маленькая Амачка, сидевшая на ступеньках, молчали. Они еще были малы, и им нечем было хвастаться. - Возьмите меня в мяч играть! – попросилась Юта. Но те почему-то отнеслись к этому враждебно после ее выкрика про мэрию, и напрочь отказались. - Только для мальчиков, - сказал Болль, оскалившись, как пират из детской книжки. - Да, девочкам нельзя! - Что?! Но я с вами играла раньше! - Раньше было можно, сейчас нельзя! Юта обиделась. - Как хотите, тогда я с вами не вожусь. И, показательно сложив руки на груди, завернула за угол дома. Она не знала еще, что собирается там делать, и, наверное, решила бы плакать и скучать, если бы не увидела на горе старых тряпок, выброшенных кем-то прямо из окна, своего старого друга Туфельку. Тот приподнялся и завилял хвостом. - Эй, Башмачок, - позвала его Юта, - иди сюда. Он подошел и принялся лизать ей руку. От шерсти Туфельки пахло гнилыми тряпками, но Юточка никогда не была брезгливой. Она обняла пса и взъерошила шерсть, свисающую до земли грязными сосульками. Одновременно Юточка посмотрела наверх, чтобы быть уверенной, что мама не наблюдает за ней из окна. Мама запрещала ей общаться с дворовыми псами, боясь, что Юта подцепит какую-нибудь заразу. Наглаживая пса, девочка заметила вдруг на его морде какой-то прилипший блестящий клок. Она тронула его рукой, потом оторвала кусочек и лизнула. - Теплый мармелад! – ошарашенная своим открытием, воскликнула она. Пес почувствовал перемену настроения, и, воровато оглянувшись, опасливо сделал шаг назад. – А ну-ка, где ты его взял, признавайся? Туфелька наклонил голову, делая чрезвычайно глупую морду. - Не поверю! – предупредила Юта. – Ну-ка, говори! Я тебе кости носила? Пес ничего не мог сказать, и, видимо, только смутно догадывался, чего она от него хочет. Однако ее слова явно были связаны с куском мармелада на его морде. Поэтому он заворчал и ткнул ее лапой в колено. - Мармелад! Мармелад где взял? – спрашивала Юта, тыкая в его нос кусок мармелада. – Ну? Надоел! Откуда, откуда? Наконец до пса, видимо, дошло. Он обнюхал ее пальцы, облизал их, быстро вскочил с места и побежал в конец переулка. - Куда ты? А? Башмак! Юта вскочила с колен и принялась его догонять, на ходу оттряхивая платье. Она выбежала на задний двор, где случайно сбила помойное ведро, и помои потекли по вытоптанной дорожке обратно к дому. Женщина с головой, обвязанной клетчатым платком, услышала шум, и высунула голову из двери, куда зашла всего на минуту, собираясь позже выплеснуть помои в мусорный бак. Увидев, что они текут по грязно-желтой пыли, женщина всплеснула руками. - Разбойники! – закричала она вслед Юте. – Что вы наделали, а? Немедленно вернись! Но Юточка, напротив, побежала быстрее, юркнув в щель между двумя домами вслед за псом. Туфелька ловко перепрыгивал через старые коробки, выброшенные на помойку тюфяки и груды мусора, а девочка то и дело увязала ногами в чем-нибудь, поскальзывалась на шкурках от помидор или запиналась о кусок фанеры. Наконец пес замер за углом и прислушался. Юта нагнала его, и, тяжело дыша от быстрого бега, зарыла пальцы в свалявшуюся шерсть. - Ну что там, а? Пес, крадучись, вышел из-за угла, сделал дикий прыжок к одной из дверей и тут же скрылся в подъезде. Юта неуверенно сделала шаг в этом направлении. - Ботинок! Башмак! – звала она его шепотом. Потом раздраженно топнула ногой. Пес исчез. Появился он минут через пять, когда Юточка, засмотревшись на одну из витрин, уже собиралась махнуть рукой и уходить. Подбежав к ней, пес завилял хвостом и сел. В его пасти был кусок чего-то осклизлого и рыжеватого. - Ах, вот он! – шепотом воскликнула Юта. – Это мармелад! А ну-ка, отдай… Но Туфелька не собирался делиться, и мгновенно проглотил мармелад. Юта ударила его по носу за такое хамство, но смысла в этом уже никакого не было. Тогда, снова разогнувшись, она потянула носом воздух, и наконец почувствовала. Откуда-то доносился сладкий, слегка отдающий карамельным яблоком запах. Сердце Юточки забилось быстрей, и она тихо подобралась к одному из раскрытых окон. «Это оттуда! Там варят мармелад» - поняла она. Юта пыталась заглянуть в окно, чтобы убедиться в своем предположении, но подоконник был слишком высоко, и снизу был виден только засиженный мухами круглый белый плафон. Лампы в плафоне не было – на ее месте зияла черная дыра. В детстве Юта всегда боялась, что из таких щелей могут полезть гадюки и скорпионы, которые в изобилии водились в этой местности. Впрочем, чаще всего эти животные все-таки не селились вблизи электропроводки. Тогда она последовала примеру Туфельки и вошла в подъезд. Все двери на лестничной клетке, как водится, были открыты – или, вернее сказать, двух дверей не было вовсе, а третья не закрывалась на ключ. Последняя была крепко прижата к стенке табуреткой, а на табуретке стояла сгорбленная женщина, пытаясь шваброй достать что-то из чулана, расположенного прямо над дверным проемом. По шее женщины катился горячий пот, между бровями залегла морщина. Юта пригнулась, чтобы женщина случайно не увидела ее, но та была занята своим делом, и ни на что не обращала внимания. Подбежавший Туфелька просунул голову под руку девочки и попытался достать до подбородка, чтобы его лизнуть, но Юта отмахнулась. - Куда дальше? – шепотом спросила она. Пес не ответил, но это было не особо нужно. У Юточки был нюх не хуже собачьего – разумеется, если дело касалось какой-нибудь еды. Она мгновенно определила, что запах доносится из того помещения, перед входом в которое стоит на стуле женщина. Связываться с этой женщиной ей не хотелось, но в желудке вдруг так заурчало от голода, что Юта охнула, вспоминая серую кашу, съеденную на обед. Каши все-таки было мало, очень уж мало. Не мешкая больше, думая теперь исключительно о теплом густом мармеладе, она тихо взбежала по лестнице и юркнула под табуретку, на которой стояла женщина. Когда Юта спряталась за ниточной занавеской, небрежно сдвинутой в сторону в коридоре, то услышала, как Туфелька, желая повторить ее трюк, задел мохнатым боком ножку табуретки. Та покачнулась; женщина закричала и с грохотом упала на пол. Рядом приземлилась щетка, оставив длинную вмятину в полу. - Ах ты, гадкая псина! – закричала женщина. Туфелька перепугался и взвыл. Он хотел дать деру, но женщина крепко ухватила его за загривок. – Куда лезешь, а? Проваливай, сейчас же проваливай! Гадкая псина, что ж ты делаешь-то, а?! Слушая ее хриплый голос, Юта поежилась и поспешила отойти в кухню – прямиком туда, откуда доносился соблазнительный яблочный запах. В это время скулящего и огрызающегося Туфельку выволокли наружу и пнули, как бы подгоняя к мусорной куче, где ему было самое место. В кухне на закопченной электрической конфорке стояла большая кастрюля, в которой медленно кипел превосходный, практически готовый, густой мармелад из яблочных очистков. В нем плавала палочка корицы, которая, впрочем, использовалась для приготовления сладостей уже четвертый раз, и почти растеряла весь свой аромат. У Юты потекли слюнки, когда она только взглянула на эту кастрюлю. «Я только попробую, - медленно приближаясь к конфорке, внушала себе Юта. – Только маленькую капочку». Дуя себе на пальцы и обжигаясь, она попробовала совсем немного. Но потом не стерпела: вынула из густой розовой жижи половник и с величайшим наслаждением облизала его до кристальной чистоты. Потом зачерпнула еще и еще. Сердце ее билось от страха, что вот-вот войдет женщина со шваброй, и прогонит ее так же, как Туфельку, но мармелад был слишком вкусным, чтобы остановиться просто так. После пятого половника Юточка все же забеспокоилась. Она услышала, как женщина грузно слезает с табуретки, и поскорее опустила половник обратно. Содержимого кастрюли убавилось примерно на треть, и все-таки девочка, не удержавшись, залезла туда обеими руками, ловя капли и дуя на обожженные пальцы. Облизывая стекающий до самых локтей мармелад, она тихими прыжками подкралась к выходу из кухни и снова встала за занавеской. К счастью, женщина, достав из своего чулана глиняный цветочный горшок, вынесла его на улицу, пытаясь пересадить высохший и облезлый кошачий куст, зачахший в картонной коробке. Только она наклонилась над кустом, Юта стремглав вылетела из подъезда и забежала за угол, ничего не слыша и не видя перед собой. На ходу она облизывала руки, а застывающий от прохладного воздуха мармелад все не кончался. Наконец что-то мягкое налетело на нее и сбило с ног. Это был, разумеется Туфелька, который тут же принялся обнюхивать ее руки. - Эй, не смей! Ты уже наелся! Это мое! Но пес не слушался, и между ними началась настоящая борьба за остатки мармелада. Когда Юточка вернулась домой, никто ничего не заподозрил. Она была вся в пыли, и особенно пыльными были липкие от сахара руки, но в этом не было ничего удивительного. В девяти случаях из десяти Юта возвращалась домой примерно в таком виде. Впрочем, даже самый аккуратный человек не смог бы пройтись по дороге этого города без того, чтобы не вернутся домой запыленным до самых колен. Вернувшись, она стала ждать ужина, а поужинав и улегшись в постель – предстоящего завтрака. На следующий день Эйхим Галльский разбудил ее очень рано, и Юта, зевая, с недовольным видом отправилась умываться к медному тазу, в котором воды было на самом дне, чтобы ее с большим трудом можно было пролить на пол и этим безнадежно его испортить. Обтирая лицо бесформенной губкой, (губка мгновенно стала грязно-серой), Юта вспомнила, что идет сегодня в мэрию, и это ее воодушевило. Пожалуй, ради мэрии можно было пожертвовать парой часов сна. Одевая ее, родители непривычно молчали, и не поднимали глаз. Должно быть, они тоже волновались. На лестнице они столкнулись с госпожой Массит и с той пианисткой, у которой был сломан палец. Те сдержанно поздоровались. Выйдя вслед за ними из подъезда, Юта с любопытством стала оглядываться по сторонам. Из всех окружающих домов беспрерывно выходили люди, но шли они молча, не глядя друг на друга, словно очень пристально следили за своей походкой, которой стыдились. На улице было тихо, как в любой предрассветный час, и тишина разбивалась только приглушенным стуком шагов, доносящимся отовсюду. Эйхим и его жена взяли Юту за руки с обеих сторон, и они пошли в ту же сторону, куда шли остальные люди – по направлению к мэрии. Когда это белое здание с полукруглой крышей-куполом вырисовалось за поворотом, Юта увидела несколько длинных очередей, ведущих ко входу. Родители оставили ее в конце одной из очередей, сказали идти внутрь, и исчезли. Юте мгновенно стало не по себе. Она стояла среди задумчивых, хмурящихся, с самого утра усталых людей, – мужчин, женщин, стариков и старух, - и никто из них не обращал на нее внимания. - Эм... Простите, - несмело обратилась Юта к одному из мужчин, сложившему руки на груди, но тот вздохнул басом и отвернулся. Тут стояла такая тяжелая атмосфера, что радость Юточки улетучилась без следа. Робко она ждала своей очереди, а когда дождалась, вошла в короткий полутемный коридор вслед за какой-то женщиной лет сорока. Внутри не горели лампы, только из щелей в закрытых ставнях лился слабый холодный свет. Юта стала делать все так, как женщина, идущая перед ней. Она зашла в комнату в форме буквы «П», где вдоль стен стояли железные шкафчики. Мужчины и женщины снимали с себя всю одежду и прятали ее туда. Увидев это, Юта вздрогнула и посмотрела на женщину перед ней. - Раздевайся, раздевайся, - сказала та, и тоже отвернулась. Юта неловко стянула с себя дырявое застиранное платье в мелкий горох. Потом сняла пластиковые сапожки и перевернула их один за другим. На пол посыпалась кварцевая пыль, забившаяся внутрь, пока Юта шла по улице. Все вокруг постепенно оставались только в нижнем белье, но никто не смотрел друг на друга. Юта увидела только, как две тощие девушки впереди нее, похожие на игуан, перешептываются, нервно оглядываясь по сторонам. Раздевшиеся люди выходили в другой коридор, и там садились на скамейки, ожидая своей очереди, чтобы пройти дальше, в неожиданно высокую двустворчатую дверь. Эта дверь то и дело хлопала, и, когда она приоткрывалась, чтобы кто-нибудь смог зайти внутрь, в темный коридор врывалась небольшая порция света. Юта увидела, что толстого мужчину это раздражает – он долго щурился, и, в конце концов, закрыл рукой глаза. Вскоре подошла и ее очередь. Она вошла внутрь и оказалась в более просторном, чем коридор и раздевалка, полукруглом помещении, и села вслед за толстым мужчиной еще на одну длинную скамейку, тянущуюся вдоль стены. Сюда свет проникал сверху – из неплотно закрытого отверстия в потолке. Вся скамейка была занята людьми разного возраста, и далеко, на другом конце, Юта заметила госпожу Массит в фиолетовом лифчике. Она попыталась не разглядывать непривлекательные формы взрослых, и, спрятав ладони между коленями, стала смотреть на свои ноги. Впереди, напротив скамейки, было возвышение, своими контурами повторяющее форму комнаты. Посередине этого возвышения стояла массивная, величественная квадратная тумба, похожая на античную колонну, куда с той стороны вела маленькая лесенка. За тумбой стоял стол, а за столом сидело несколько одетых человек. Выше всех находилась женщина с гладко прилизанными седыми волосами, на которой была чистейшая черная роба – то ли платье, то ли плащ. Перед женщиной лежала раскрытая книга, рядом – коробка с тонкими тетрадями и карточками, вроде библиотечных. Тонкие губы женщины были накрашены таким пронзительно-алым цветом, что взгляд неизменно притягивался к ним, завороженный их резкими очертаниями и каким-то неловким шевелением. Она сидела как статуя, сцепив пальцы на своем столе. Сейчас на тумбе перед женщиной стоял сгорбленный мужчина в полосатых трусах. Над левым ухом мужчины Юта заметила неровную плешь. - Антений Словаста Мерколий, - журчал одновременно и твердый, и слащавый голос женщины. – Осталась одна маленькая деталь. Ты пытаешься кое-что от нас утаить, гадкий обманщик. - Ей-богу, уже нечего, - пробормотал мужчина, сжимаясь перед ней. Все сидящие на скамье неотрывно за этим наблюдали. - Ты помнишь, дорогой, что каждая нераскрытая тайна позволяет уличить тебя во лжи. Нам нечего скрывать друг от друга, мы любим друг друга и открыты друг перед другом. Главное качество благополучного общества – это честность. Итак? - Не знаю, что вы хотите слышать, - бубнил Антений. - Будет лучше, если ты расскажешь об этом самостоятельно. - Ей-богу! – сотрясаясь, воскликнул мужчина. – Я уже сказал, как выкинул экземпляр «Мирового Права» на помойку – да оттого, видит бог, что он ни на что уже не годился… - Бог все видит! – громко сказала женщина. Юта вздрогнула и внезапно увидела под потолком, над ее головой, статую Господа Всевидящего размером примерно с локоть. Это была четырехрукая фигура без головы, олицетворяющая собой стыд. Малышка Юта прекрасно знала этого бога – бога, которому не поклонялись в храмах, которого хранили в укромном месте и никому не показывали. Еще в пять лет они вместе с Допом рисовали этого бога на клочках бумаги и закрывали их ладошками, пряча друг от друга. Так было принято, это был обычный детский ритуал. И дома под плинтусом был спрятан этот бог – изредка Юта тайно смотрела на него. В обрубке его шеи явственно виднелись перерезанные гипсовые артерии и бабочка позвоночника. Это было жутко. Вот и сейчас Господь Всевидящий оказался в глубине этой комнаты, и все люди больше всего стыдились его – а вместе с ним и друг друга, и, в первую очередь, себя и своих мелких прегрешений. - Экземпляр «Мирового Права» не может ни на что не годиться, - тем временем с холодной улыбкой заметила женщина. Отвечая этой улыбке, люди на скамье засмеялись. – Но ты выкинул его, Антений. Неужели ты думаешь, что мы бы об этом не узнали? - Узнали бы, - пряча лицо в ладонях, захныкал мужчина, – все узнали… - Но ты все еще утаиваешь кое-что от нас, дорогой. - Ей-богу… - Кое-что очень скверное. - Один намек, Пулина! Один намек! – взмолился тот. – Я больше не вынесу. - Неужели ничего не хочешь рассказать про кошку? Про свою кошку, Тростинку? - Что не так сделала эта тварь? – внезапно разозлившись, спросил Антений. Он был рад хоть раз спихнуть вину на кошку, но ему не дали этого сделать. - Раз ты не хочешь, раз ты нагло врешь нам всем, мне придется зачитать эту историю вслух… Дайте мне сто восемнадцатую учетную книгу, - потребовала Пулина, и книгу тут же вложили в ее ладонь, убрав со стола предыдущую. Секунд десять женщина искала нужную запись, а потом ее палец с плоским квадратным ногтем остановился на какой-то строке. - Ох, господи-боже, - проныл мужчина, чувствуя нависающую над ним опасность разоблачения. - Зачитываю, - объявила Пулина. – В ночь с третьего на четвертое число текущего месяца… Антений Словаста Мерколий, водовоз, холостяк, живущий в подвале, с окладом в тридцать ринар, в среду голодающий, в четверг засоривший унитаз… так… перейдем к сути… Видел сон не совсем корректного содержания. В этом сне он избивал свою кошку Тростинку метлой, и грязно бранился, проявив ужасающую жестокость. Что вы на это скажете? - Ох, господи, - снова пробормотал мужчина, - я ведь и не запомнил этого сна… Как же вы?.. На лице женщины мелькнула улыбка. - Ну что же, дорогой Антений, мы все хотим слышать этот сон в подробностях. И не делай вид, будто ты его забыл. Твои внутренние черти, выражающие себя в такого рода снах, должны быть известны каждому. Каждый должен знать, с кем имеет дело. Ты же сам понимаешь, что сны есть выражение наших тайных желаний, и не хочешь от нас их скрывать. - Да, хорошо, - пытаясь взять себя в руки, кивнул Антений. – хорошо, теперь я вспомнил. Так… Вначале мне снилось озеро, большое озеро воды, в котором я ловил рыб… Не помню уж подробностей, но рыбы эти были большие, и все, как одна, ярко-красные. Я, значит, понес их домой в двух ведрах, чтобы зажарить парочку себе на ужин. Но когда я пришел, то увидел, что ведра пусты. И… уж не знаю, как, и на кой черт… я понял, что это Тростинка стянула мой улов, пока я шел до дома. Я разозлился на нее, схватил метлу, выбежал на улицу и принялся ее бить. - Какие же слова ты кричал при этом? Повисла пауза. Лицо мужчины мялось, как будто он силой выдавливал из себя ответ. Наконец он выплюнул, как протухшие вишни, изо рта несколько фраз, значения которых Юта не знала. Вдоль скамьи прокатилась волна оживленного, отталкивающего удивления. Пулина выдержала еще одну паузу. Затем, оглядев всех присутствующих, сказала: - Я думаю, в дальнейших комментариях это не нуждается. Теперь вы знаете, с кем имеете дело, дорогие горожане. Она резко нажала на электрический звонок, лежащий рядом с книгой на столе, и Антений Словаста Мерколий скатился с тумбы, после чего, сжавши плечи, вышел через дверь в противоположном конце зала. На скамье перешептывались, пока он шел мимо. Мужчина в круглой шапочке рядом с Пулиной поспешно записывал все сказанное в свою тетрадь. - Следующую карточку, пожалуйста, - елейным голосом попросила она. Ей в ладонь вложили одну из них. – Ага… Юта Галльская! Юта вздрогнула и вскочила со своего места. - Проходи на трибуну, пожалуйста. Она неловко проследовала к тумбе, пока над ухом у Пулины другой мужчина вполголоса бубнил: - Юта Галльская, девять лет, родители такие-то, знакома с тем-то, дружна с тем-то, ест столько-то раз в день, нужду справляет так-то и так-то… - Милая Юточка, - проронила Пулина и замолчала. На ее лице застыла улыбка. – Так как ты здесь в первый раз, я должна представиться. Меня зовут Пулина, госпожа Пулина, и я выполняю в нашем городе обязанности блюстителя честности. Знаешь ли ты, что это означает? Нет? Я думаю, хотя бы догадываешься, а если нет, то вскоре догадаешься. Так, взглянем на твое досье… Пулина просмотрела ее карточку, потом стала искать что-то в книге. Стоя на тумбе в луче падающего сверху света Юта кожей предчувствовала что-то очень плохое. Она вспоминала, что плохого сделала за последнее время, и ничего не могла вспомнить, но чувствовала, что плохое есть. - О, - многозначительно протянула Пулина, и улыбка стекла с ее лица. – Тут у нас все очень скверно. - Я ничего не сделала! – выкрикнула Юта. Женщина взглянула на нее пронзительным, прямо-таки режущим взглядом, и Юточке стало страшно. - Не кричи, золотко, - медовым голосом сказала Пулина. – Лучше признайся всем нам в том, что ты сделала скверного за последнюю неделю. И не думай лгать, это будет очень низко. Все равно вся твоя ложь раскроется, и тогда тебе будет стыдно. Юта почувствовала, что у нее дрожат губы. - Не знаю, - пролепетала она. Пулина глубоко вздохнула и отодвинула от себя книгу. - Дорогая моя девочка… Знаешь ли ты, зачем мы пытаемся добиться от людей полной открытости и честности? - Чтобы они… не врали?.. – слабо предположила Юта. - Человек, который что-нибудь скрывает, всегда в чем-то виновен. Злые поступки рождаются из злых мыслей, а злые мысли – из злых снов, а злые сны, как деревья, из семечек зла, которые посеяла в человеке природа. Мы хотим, чтобы в мире не было зла. Поэтому мы хотим знать о каждой мелочи, которая может потом обернуться, например, воровством, - она сделала подозрительно-сильное ударение на слове «воровство». – Пока мы не можем искоренить семечки зла, но пытаемся, по крайней мере, дать всем знать о них, чтобы люди, которые могут оказаться в опасности, предприняли меры. Тебе это понятно? Юточка кивнула, хотя все еще не могла понять, что в ней может быть злого. - Итак? - Ну, я… - неуверенно начала она. – Я ударила одного мальчика… Юта Галльская знала, что бить плохо, потому что мама не раз говорила ей об этом. - Так, - подогнала ее Пулина, но она молчала. – Как звали этого мальчика? - Болль. - А фамилия? - Не знаю… - Так, а не старше ли он тебя? - Да. Мужчина в шапочке все записывал. - И когда же это было? Юточка запнулась. Она не знала никаких дней недели, кроме субботы и «дня после субботы». - После после субботы, - наконец нашлась она. - В понедельник? Юта не знала, но кивнула. - Хорошо, - кивнула Пулина. – Но мне бы хотелось, чтобы ты рассказала мне кое-что другое. Юточка молчала. Она перебирала в памяти прошедшие дни, и не могла вспомнить ничего ужасного. - К примеру, - продолжала Пулина, - какое твое любимое блюдо? - К-картошка, - пробормотала Юта. Она начала смутно догадываться, к чему ее подводят, и именно из-за этого стала бояться раскрытия своей тайны. - А сколько же ты обычно ешь? Повисло молчание. - Я… ем, - шепотом сказала Юточка. Она чувствовала, что на нее обращены абсолютно все взгляды в этой комнате. За спиной стояла тишина. - Ты очень много ешь, не правда ли? – спросила Пулина, делая на словах «очень много» такое ударение, что, будь звуки материальны, они пригвоздили бы Юту к тумбе своим весом. Та молчала. Тогда Пулина продолжила сама: - Когда ты приходишь к завтраку? - Когда его только начинают готовить… - А к обеду? - Тоже. - И ты ничего не хочешь рассказать, связанного с твоими приемами пищи? Она говорила так, что Юта моментально понимала: то, что она делает, плохо, отвратительно, омерзительно. Ее захлестывал стыд, и она все больше боялась раскрытия тайны про теплый мармелад. - Я рылась в помойках, - тихо сказала Юта, и за ее спиной послышался удивленный шепот. - Зачем же ты это делала? - Я хотела есть. - Разве твои родители недостаточно хорошо кормят тебя? – притворно удивилась Пулина. - Они… кормят. - В чем же дело? - Я хотела есть… - Все равно хотела есть? Тебя кормили каждый день по три раза, а ты все равно хотела есть?! Юточка почувствовала, что вот-вот заплачет. - Простите, простите, - стала шептать она дрожащими губами, - пожалуйста… Я больше никогда не буду… - С этим понятно, - сказала Пулина, перелистывая страницу. – Но ты рассказала еще не все, далеко не все. Взять, к примеру, вчерашний вечер. - Я ничего не сделала! – снова воскликнула Юта. - Золотко, ты врешь. - Честно! Клянусь! Теперь она плакала навзрыд. - Золотко, ты врешь! – снова сказала Пулина. - Я опрокинула мусорное ведро, - призналась Юта. – И все помои растеклись… Я убежала… - А куда ты бежала? - За Туфелькой… - Что это такое, позволь узнать? - Это пес такой… По имени Туфелька… - И зачем ты бежала за Туфелькой? Юточка упала на колени и стала громко плакать, закрывая лицо руками, и бормоча, что больше не будет. Тогда Пулина несколько раз хлопнула ладонью по своему звонку. - Дорогая, перестань плакать, и возьми себя в руки. Неужели так сложно рассказать? Тебе нечего бояться, у всех здесь есть за душой какие-нибудь плохие истории. Посмотри на этих людей, они все понимают тебя. Юта оглянулась, но из-за падающего сверху света не увидела ничего. - Итак? - Я бежала за Туфелькой, потому, что он принес откуда-то мармелад, - наконец призналась она. - А зачем тебе это понадобилось? - Я…хотела узнать…откуда у него мармелад. - И что же? Юта Галльская, ты же знаешь, что весь твой обман все равно будет раскрыт. Поэтому лучше сделать это самостоятельно. Но она не могла – было слишком стыдно. Юта просто плакала, надеясь, что все каким-нибудь волшебным образом разрешится. Про себя она звала маму и папу, но мамы и папы не было. На тумбе Юта стояла в одних трусиках, и чувствовала себя беспомощной. Тогда Пулина снова вздохнула, подвинула к себе книгу и принялась читать. - Шестого числа этой недели Юта Галльская, девяти лет, украла из кухни Родионы Лестан литр и триста миллилитров теплого яблочного мармелада. В этом она не призналась ни родителям, ни кому-либо еще. При этом пес, пробравшийся в кухню вместе с ней, сбил упомянутую госпожу Лестан с табуретки, отчего та получила ушиб коленной чашечки. Теперь, дорогая моя, - подняла Пулина глаза, - объясни нам всем, зачем ты это сделала. - Я хотела есть, - в третий раз сказала Юта, глядя исключительно в пол. - Разве ты не пообедала дома? - Пообедала… - Разве ты не знала, что идешь на воровство? - Но Башмак тоже брал там мармелад! – не сдержавшись, закричала Юточка. – Несколько раз! Он тоже крал мармелад! - А знаешь ли ты, что за домашних животных несут ответственность их хозяева?! – громко и сурово спросила Пулина, и Юточка замотала головой. - Это дворовый пес, - шепнул Пулине мужчина, сидящий рядом с ней. - Не имеет значения! – разнервничавшись, закричала та. - Простите, пожалуйста, я так больше никогда не буду, - ныла Юта. - Надеюсь, с этим все ясно? – спросила Пулина. Потом хлопнула по звонку. В дверь вошел другой человек, и Юту прогнали с тумбы. Плача, она выбежала в ту дверь, куда ушел перед этим водовоз, бивший во сне кошку. За дверью оказался еще один коридор, ведущий обратно в раздевалку. Юта, глядя в пол и размазывая слезы по щекам, нашла свою одежду и стала одеваться. В этой раздевалке было шумнее – люди вокруг обсуждали то, что услышали в полукруглой комнате. Юта говорила себе, что сделала ужасную вещь, непоправимую вещь, хотя еще час назад не знала, что она непоправима. Теперь же все было очевидно, и не требовало даже размышлений. Юточка строго корила себя, и шептала, что никогда, никогда не будет рыться в помойках, приходить в кухню за час до ужина, и вообще не дотронется ни до какой еды. С Туфелькой она тоже знаться не будет. Однако когда она вышла на свет, в шумную толпу, среди которой толклись продавцы газет и пирожков, то тут же почувствовала, как сильно урчит у нее в желудке. И, краснея, веля себе перестать, но не в силах сопротивляться дикому голоду, купила на монетку, которая лежала у нее в кармане, пирожок с мясом.