Гортензии в цвету

***

Розовое. Розовое. Розовое. Все, что бросается в глаза — это оттенки розового на огромном квадратном полотне. Чан уверен: у них есть причудливые названия, но мозг хватается лишь за ярлык «розовое». И рожок шоколадного мороженого в чьей-то руке в самом центре розового безумия. Росчерки краски переливаются, впутывая в себя незначительные оттенки голубого, стекают вниз по полотну, как тающее на солнцепеке мороженое. Чан представляет, как оно оставляет шоколадно-сливочные следы на пальцах, медленно струясь по запястью. Он чувствует трепет и желание попробовать на вкус сладкий холод, провести языком по измазанной коже, вверх по пальцам к верхушке рожка. На ум приходит незатейливый и легкий мотив с повторяющейся строчкой «I love you, baby».

— «Традиционная психология цвета интерпретирует представленный оттенок как колористический атрибут интровертных личностей, воспринимающих мир сквозь призму нежного романтизма. Характер таких людей тихий, нежный и скромный. Сам цвет обладает уникальными свойствами, располагающими к комфорту и расслаблению, он позволяет освободиться от навязчивых мыслей, актуален в кризисные моменты». Просветительский факт. Я прочитал о нем в какой-то статье, — чей-то спокойный голос раздается совсем близко.

— Увлекаешься психологией? — говорит Чан, поворачиваясь на источник звука, и незапланированно громко сглатывает. Он совершенно забыл о существовании людей в выставочном центре, предаваясь не самым безобидным фантазиям. Обладатель голоса, впрочем, не делает его мысли чище, хотя и возвращает резко в реальность. Черные волосы зачесаны назад, аристократичный профиль, сдержанная улыбка, изящные запястья и длинные пальцы с тонкими линиями серебряных колец. Запястья. Запястья, как те, что на полотне. Чан встряхивает головой, отдавая мозгу приказ не ступать на эту территорию.

— Увлекаюсь интересными людьми. Я Хван Хёнджин, автор, — он смотрит с невинной насмешкой и держится расслабленно - уверенно.

— Я знаю. Бан Чан, друг Чанбина. Он опаздывает, — Чан не может отвести взгляда от крохотной родинки под левым глазом художника. — Ты действительно тихий, нежный и скромный?

— Оу, тебе следует позвать меня на кофе, если хочешь узнать, — Хёнджин касается мочки своего уха, улыбаясь краешками губ, устремляя взгляд обратно на картину.

Чан тихо смеется и зовет на кофе.

Бан Чан сонно моргает, трет переносицу и прислушивается к звукам рядом. Он различает громкий шепот Джисона и тихий шероховатый голос Чанбина — друзья о чем-то увлеченно переговариваются. Заснуть в студии было плохой идеей, но организм сдался под напором трехдневного отсутствия нормального сна, напряженной работы под дулом вдохновения и энтузиазма. Чану нравилось, когда накрывали эмоции — это позволяло творить как прежде. Черт. Тело ломит, в голове пелена тумана и ноющая боль в затылке. Ему давно не снились сны, от этого становится как-то не по себе. Однако, трудно назвать сном воспоминания из жизни до Ханахаки-Y. Чан рассматривает потолок, пытаясь прислушаться к себе. Внутри тихо и мертво, а еще в горле пересохло, тут не до высоких чувств. Эффект допинга закончился. — Ты проснулся! Наконец-то! — Джисон радостно подскакивает и тянет за плечи, заставляя принять сидячее положение. Боль в затылке звенящим гулом проходит по всему телу. — Ты таааак долго спал, мы успели отредактировать твою песню, свести ее с идеей Чанбина и получить шедевр на миллион долларов. — Угу. Вышли мне чек, — Чан зевает и трет виски. — Я в восторге от песни. Как тебе это удалось? Не перестаю удивляться. Даже моя помощь не понадобилась, — Джисон падает рядом с Чаном, ворошит его волосы и заключает в объятия. — Он тусовался с Минхо, а судя по тому, как выглядел Джинни на ужине — еще и с ним. Опять, — Чанбин разворачивается в кресле и складывает руки на груди. — Не опять, а снова, — уши режет от такого будничного «Джинни». Чанбин, правда, имеет право называть своего школьного друга как душе угодно, но где-нибудь в другом месте. — Ты видел Минхо???? — Джисон выпускает Чана из рук, заинтригованно всматриваясь в лицо друга. На его лице смесь беспокойства, интереса и легкой грусти. — Как он? — Передавал привет, — Чан нагло врет, а может и нет. Мало ли что там Минхо мог передавать, будучи одурманенным до предела. — Я не осуждаю, но я осуждаю, — Чанбин укоризненно вздыхает. — Это плохо закончится для вас. Ты же в терапии. Зачем продолжаешь делать это? — Кто знает, может во мне играют древние инстинкты, разбуженные японским проклятием. Где-то слышал — такое бывает. Британские ученые фигни не скажут, — Чан тихо ржет. Ему как-то очень все равно на мнение Чанбина. — Ой, давайте о другом. Я, между прочим, закончил трек, жажду внимания и восхищения. Еле дождался твоего пробуждения, спящая красавица, — Джисон старательно уводит разговор, делать это становится его привычкой в последние несколько месяцев. Точнее, с тех пор, как Чан стал прелюбодействовать с Хёнджином, а Чанбин — испытывать странную вину за то, что когда-то их познакомил. — Включай. Я весь во внимании, — Чан откидывается на спинку дивана и прикрывает глаза. Через пару минут комната звукозаписи наполняется мелодией с вплетенным в нее текстом песни. Строчка за строчкой он погружается в воспоминания. Вот они непутевые стажеры и наперебой делятся идеями; вот их первый официальный рабочий день и безуспешные попытки не стушеваться перед Дэхён-нуной; вот пьют литрами кофе, заедают бессонные ночи раменом, создавая будущий хит; вот бесконечные подколы, смех и слезы в процессе выживания от очередной безумной идеи и концепции компании. Картинка меняется, и вот они уже в квартире празднуют новоселье Джисона и Феликса. Минхо готовит мясо и проклинает планировку за отсутствие балкона. Они дружили, кажется, целую вечность. Перспектива меняется. Звуки мелодии становятся выше и беспокойнее. Волна неизвестной и странной болезни проходится по жизням Чана и Минхо. Возможно, им следовало быть чуть менее беспечными. Никто не знает, где и как, но чертовски забавно: оба оказались влюблены, оба чертовски проебались. У Чана болезнь прогрессировала быстро и ярко. Темно-голубые бутоны, растущие на стеблях-вьюнках, распустились за пару дней, пуская побеги на легкие, заполняя всю грудную клетку. Ему повезло: к тому моменту, как его госпитализировали, врачи уже придумали, как извлекать цветы и корни без значительного физического ущерба для организма. Минхо попал под скальпель лишь через месяц. Природное упрямство и медленное развитие болезни оказались не менее травматичными — терзая трохею, он практически задохнулся, прежде чем вызвал врача. Весь тот месяц Чан пролежал в палате с небесно-белыми занавесками под Симфонию № 9 Людвига Ван Бетховена. Наверное, врачи думали: классика поможет залечить душевные раны. Плохо думали. Без аппетита, без сна, без ощущения боли, страха, гнева, радости, интереса к жизни, с минимальными движениями — он смотрел, как раскачиваются занавески и ни о чем не думал. Для него всё как будто остановилось, кинопленку зажевало, и он просто ждал, когда сгорит под лучами солнца. С помощью операции удалось очень легко удалить все следы, не оставив ничего для рецидива. Чудо хирургии. Чан почему-то уверен: чудо больше похоже на проклятье. Ведь результатом удаления ханахаки стала анестезия эмоционально-чувственной сферы. Психика защищала от боли утраты кусков въевшихся в грудную клетку корней цветов и неслучившейся любви. Во второй месяц его выписали домой, но даже родные стены стали тюрьмой. Он пытался работать — не вышло, пытался общаться с семьей — не вышло, пытался жить как прежде — не вышло. Назначенная терапия не помогала, а потом Дэхён нашла его на крыше компании. Прогуливался по краю, размышляя о том, насколько сильно инстинкт самосохранения снизился и почему психика не защищает его от прыжка. Оказалось, все-таки защищает, а еще у Дэхён психотерапевт на быстром дозвоне. Переливы мелодии сменяются на мягкие и теплые. После того случая в его жизни появилась она. Девушка-психотерапевт, взявшая с него обещание приходить на еженедельные свидания. Пить кофе и молчать, пить кофе и слушать бесконечные выводы исследования, пить кофе и отвечать на вопросы, пить кофе и рассматривать картинки. Именно она объяснила, что эмоции и чувства будут возвращаться постепенно, сначала как отголоски, круги на воде, отдаленные и приглушенные, затем все четче и ярче, пока не вернутся окончательно. Просила не отказываться от поддержки близких и привычной атмосферы, делать то, что раньше заставляло любить жизнь. С ее слов, психика должна чувствовать себя в комфорте и безопасности, только так Чан мог вернуться к себе. Естественно, он услышал только часть и зацепился за фразу «попробуйте что-то привычное, то, что нравилось и будоражило кровь раньше». Чан всегда любил секс, и — о чудо — он и теперь его не подвел. Ночные клубы, алкоголь и сомнительные связи. Его психотерапевт идею не поддержала, но и не осудила. Заставила только писать дневник чувств, описывать все ощущения до/после своих погружений во все тяжкие. Их сеансы превратились в бесконечный бой, где Чан сомневался, сопротивлялся и игнорировал, а она предлагала, вела и копала глубоко. Прошло уже полгода, как жизнь поделилась на до и после. Чан чувствует отголоски эмоций, иногда приглушенно, иногда почти нормально и сильно, но фоном слишком часто остается беспросветная тоска и равнодушие. Песня заканчивается, обрывая поток воспоминаний и мыслей. Чан бы хотел, чтобы его предохранители слетели и он снова чувствовал вкус к жизни, как автор трека. — Ты получишь миллион долларов явно раньше нас. Ликуй. Дэхён оценит, — он открывает глаза и встречает полный счастья взгляд друга. Джисон вскидывает кулаки вверх, исполняя танец победителя. — Ладно, гений, с тебя ужин, — Чанбин поднимается с кресла и потягивается. — Без проблем. Идёмте. Хочу ребрышек на гриле, — Джисон поднимает Чана с дивана, хватает дорогой свои вещи и выталкивает всех в коридор. Весь остаток дня они проводят в бестолковой болтовне и расходятся в свете вечерних фонарей. Почти как раньше. Добравшись до дома, Чан привычно тонет, погружаясь на дно ванны. Его хватает на 2 минуты 24 секунды. — Сегодня студенты университета Хенсаль были госпитализированы с премьеры фильма «Синий — цвет нашей весны», в которой ведущую роль сыграл Ким Сокджин. Безответно влюбленные в кинозвезду студентки оказались больны ханакахи. Общественность шокирована данным обстоятельством. Господин Ким пока не дал никаких комментариев. Чан слушает новости краем уха, вытирая полотенцем мокрые волосы. Надо написать Минхо, ему ведь тоже нравился когда-то Ким Сокджин. Может у него ханахаки от фанатства развилось? Трель дверного звонка нарушает привычную рутину. — Скучал? — на пороге Хёнджин, довольный и наглый. — Что ты здесь делаешь? — Чан точно помнит - уговора на встречу не было. Да и чаще он наведывается в квартиру парня, а не наоборот. — У меня травят тараканов. Я поживу у тебя, — голос звучит чрезмерно бодро и с ноткой наигранности. — Нет. Точно. Нет, — Бан Чан возводит глаза к потолку. Сознание услужливо напоминает, что чертов художник и школьный друг Чанбина был слишком хорош в том, от чего у Чана зависимость, и смог вытеснить собой все сомнительные связи. На вопрос, зачем ему это, Хван пожал плечами и заявил, что любит получать новый опыт, черпает так вдохновение. Бан Чан пару месяцев назад решил: ему все равно, пока он получает то, что ему нужно. Возможно, ему следовало подумать дважды. — Да. Точно. Да, — Хёнджин вкатывает чемодан в центр зала и падает на диван. — Я так устал, пока ехал к тебе. Давай поужинаем для начала, потом я распакуюсь и расскажу тебе упоительную историю о тараканах, Феликсе и его проблемах в отношениях, и обязательно поговорим о чувствах. Твоих, моих, наших. Чан набирает номер доставки, ставит бутылку вина в холодильник и даже не пытается сопротивляться. Он ведь знал — последняя ночь ему аукнется. Хёнджин любит прелюдию, долгие разговоры и красное полусладкое.

***

— Вы продолжаете это делать? — вопрос звучит мягко, но не дает возможности проигнорировать. Сегодня она особенно хороша в платье цвета василькового сапфира, привычно подчеркивающего все достоинства, небрежно накинутая белая рубашка — лишь формальность Центра. Чан размышляет: законно ли испытывать влечение к собственному психотерапевту или им стоит обсудить этот вопрос.

— Я хочу чувствовать

чувства. Мне это помогает, — Чан буднично отвечает, рассматривая поблескивающую серебряную змею, оплетающую запястье девушки. — Кроме того, партнер у меня один и постоянный.

— Вернемся к вопросу: почему он? — девушка склоняет голову набок. Вопрос простой, но сложный. Тишина. Чан молчит — у него нет ответа. Или есть, но он слишком глубоко внутри, там, куда заглядывать нет желания.

— Насколько я помню, он не случайный прохожий. Давайте вместе поищем причины. Вы остановились на нем. Вы все еще с ним. Почему? Что такого особенного для вас в этом человеке?

Чан делает глубокий вдох. Он передумал. Нет у него никакого влечения к этой дотошной ведьме. Показалось.

Ледяные волны смыкаются над головой. Вдоль позвоночника пробегает напряженная дрожь, пальцы привычно цепляются за края ванны. Чан чувствует, как замедляется биение сердца, посторонние звуки исчезают. Тишина. Медленный счет. На ум неожиданно приходят повторяющиеся звуки пианино. Одной лишь ноты соль. Счет. Звук. Счет. Так забивают крышку коробки с ненужным хламом. Счет. Звук. Удар. Или, быть может, это его буря эмоций стучится о закрытый люк подвала сознания. Чан продолжает считать, растворяясь в холоде. Пальцы соскальзывают, отпуская края ванны. Он так устал гулять мыслями по кругу, устал выдавать старые идеи за новые из–за отсутствия вдохновения и мотивации. Было бы проще отпустить и не всплывать, чем вновь и вновь искать смысл в каждом дне. Счет сбивается. Чья-то рука грубо тянет его со дна. Чан выныривает, тяжело заглатывая воздух. Мокрые волосы липнут ко лбу, глаза щиплет от яркого света. Он уверен — было темно. — Ты чем занимался? — Хёнджин срывается на крик, встряхивая парня за плечи. У него взгляд разгневанно-напуганный и намокшие до плеч рукава рубашки. — Ванну принимал. — В темноте?! Вода — сплошной лед. Давно воспаления легких не было? — юноша резким движением выдергивает затычку для ванны, включает теплый душ. Чан морщится, когда струи воды попадают на кожу, обжигая каждой каплей. — Нормально все. Закаляюсь. Необязательно было приходить. — Я стучал. Долго стучал. Я не люблю, когда меня игнорируют, — Хёнджин направляет струи воды в лицо Чана, демонстрируя все свое недовольство, — а он тут закаляется, видите ли. У меня душа в пятки ушла! Придурок. Чан уворачивается от потока воды, перехватывает руки Хёнджина и затаскивает его к себе в ванну. Тот верещит проклятиями и больно царапается, отвоевывая душевую лейку. — Я весь мокрый теперь! — Это наказание за нарушенный покой. Хёнджин зализывает назад мокрые волосы, после чего двигается ближе к Чану. Тот внимательно следит за каждым движением друга/любовника/соседа — подставить любое. Юноша останавливается в миллиметрах от его лица, опаляя горячим дыханием губы. Взгляд привычно опускается к маленькой родинке под левым глазом, такая ненавязчивая деталь во внешности Хёнджина делает его каким-то особенно притягательным. Чан облизывается, готовясь к прыжку, в то время как нарушитель покоя быстро мажет губами по щеке, скользит языком по мочке уха и тихо шепчет: — Для того, о чем ты думаешь, здесь слишком мало места, — Хёнджин быстро отстраняется, ловко выбираясь из ванны. На кафельном полу сразу же образовывается лужа, а домашняя рубашка и брюки липнут к телу, очерчивая тело юноши. Недовольно фыркнув, он стягивает с себя одежду и снимает с крючка пушистый белый халат, закутываясь в него. — Не понимаю, о чем ты, — Чан сопровождает каждое движение Хёнджина неудовлетворенным взглядом. — Ну-ну. Мойся давай, там доставка прибыла. Я голодный, — спокойно произносит Хван и шлепает в сторону кухни, оставляя открытой дверь в ванную комнату. — Замок почини! Ты обещал остаться у меня на пару дней, а прошла уже неделя!!! Даже две! — Подай на меня в суд! Живот урчит, сообщая Чану о собственном голоде и заставляя все-таки последовать наставлению нелегально проживающего у него парня. Откровенно говоря, Хёнджин как-то очень просто влился в повседневные будни Бан Чана. С одной стороны, они по-прежнему виделись пару раз в неделю, так как оба слишком много работали и жили разными графиками: один рано покидал квартиру и мог пропасть в студии на два дня, другой спал беспробудным сном и мог всю ночь творить в галерее, забыв дорогу домой. С другой стороны, они вместе ужинали, постоянно сталкивались в пространстве квартиры и занимались сексом при любом удобном и не очень моменте. Не то чтобы Чан был против, он почти уверовал в собственную удачу, ведь получил безлимитный доступ к телу. Но Хёнджин был бы не Хёнджин, если бы вместе с телом, не давал зудеть мозгу, выворачивая Чановские мысли наружу разговорами, вопросами и желанием залезть под кожу. Он буквально был везде, заполняя собой все пространство и меняя правила жизни: в холодильнике появились продукты, в ванной бесчисленное количество уходовых средств, в гостиной кисти, холсты, на диване цветной плед, а на кухне вазы с цветами. Балкон был переоборудован в мастерскую, а в гардеробной заняты все полки. Когда Хёнджин въехал с одним лишь чемоданом, Чан поверил в обнадеживающее «на два дня». Откуда в квартире появился миллион вещей — ему неизвестно, может тот самый чемодан умел расширяться. Больше всего поражало, как быстро он обжился и как естественно себя здесь чувствовал. Все было как прежде и как-то иначе. Чан выключает воду и обворачивает полотенце вокруг бедер. Одна его часть ждет, когда он снова будет жить один, и просит выгнать наглого жильца, другая просто голодна до эмоций и ждет чего-то особенного от этого соседства, кроме взаимной выгоды. Бан Чан проходит в гостиную, где находит Хёнджина, уплетающего кусочки мяса в сладко-кислом соусе. На маленьком столике расположились блюдо с говядинкой, салат, рис и жареный тофу. — Не дождался? — Заедаю стресс. — Какой у тебя стресс? — Чан опускается на пол, подкладывая под себя подушку. В животе предательски урчит. — Сегодня в галерею приходил один коллекционер, назовем его Господин Х. Купил одну из картин, уже четвертую, между прочим, за месяц, — Хёнджин цепляет мясо и кладет в чашку с рисом, предназначенную для Чана. — Разве это плохо? — юноша уплетает жареный тофу, закусывая салатом, и облизывается от запаха мяса. После нескольких месяцев психотерапии к нему все-таки вернулось желание кушать вкусно и в удовольствие. — Он жуткий. Каждый раз ему нужно, чтобы я лично присутствовал при продаже, восторгается моим талантом, но смотрит так мерзко, будто сожрать меня хочет. Я всеми фибрами души чувствую его похотливые мыслишки. Даже нет, не похотливые. У него взгляд, словно купить меня хочет, как картину, и повесить у себя в спальне. Фу, у меня после таких встреч одно желание — принять душ и спрятаться дома под одеялом, — Хёнджин убирает палочки, обнимает себя за плечи и смахивает с лица секундную дрожь и отвращение. — Не встречайся с ним. Пусть менеджер занимается продажами. Тебе необязательно общаться с коллекционерами, — Чан произносит, не отрываясь от ужина. — Да, знаю. Думаешь, я по собственной воле? — Хёнджин мнет в руках лист салата и задумчиво продолжает: — Понимаешь, он просто всегда приходит в тот момент, когда я или в кабинете у Черин, или где-то на самом видном месте, и избежать встречи невозможно. Может следит за мной? Вдруг он какой-нибудь маньяк? — Ты, конечно, то еще произведение искусства, но не думаю, что в его планах тебя украсть и принудить к чему-то, — Бан Чан отпивает из кружки ромашковый чай и переводит взгляд на Хёнджина. — Но если захочет, скажи мне. — Будешь меня защищать? Убьешь его? — во взгляде юноши читается что-то неуловимо ранимое и требовательное. — Ага, нам как раз с Минхо свежие идеи нужны для ночи субботы. Развлечемся, — Чан буднично пожимает плечами, в голове рисуется красочная картина прибитого к стене тела и пущенных в него дротиков. Минхо любит дартс, а еще Чан совсем не против засунуть кому-нибудь в задницу гольф-клюшку. На лице появляется кривая улыбка, он уходит мыслями в увлекательные идеи убийств и в своей голове уже покупает кислоту, когда чувствует касание губ на своих. Его втягивают в поцелуй, короткий и пробуждающий. — Ты жуткий, когда так улыбаешься, — Хёнджин отстраняется и тихо шепчет в приоткрытый рот: — Я обязательно скажу, если меня обидят. — Доужинаем после? — Чан тянется за повтором, проникает языком сквозь слегка сомкнутые губы, вступая в жадную игру внутри. По телу проходит теплая волна. Он определенно убьет того, кто посягнет на его произведение искусства. Просто потому, что одержимый тут может быть только один. — Пфф, не дождешься, — Хван отстраняется, быстро засовывая лист салата в рот Чана. — Кхкгам, тебе сегодня в кайф меня обламывать? — сплевывая нежелательную зелень, вопрошает парень. — Мне нравится чувствовать свою особую власть, — Хёнджин бессовестно улыбается, не скрывая собственного удовольствия. В своей безнаказанности он уверен на сто процентов. — Ладно, слушай дальше. Черин собирается подать на развод с У Шиком, она осознала, что по-прежнему влюблена в своего одноклассника, с которым они поддерживают связь. Собирается развестись с мужем и уехать в Пусан к нему. — Было бы так интересно, не будь так все равно, — Чан вообще не понимает, почему слушает все это, но сопротивляться не планирует. — Твоя очередь: три факта из сегодняшнего дня. Чувства, мысли, эмоции. — Боже, за что мне это? Ты как мой психотерапевт. Вы, случайно, не родственные души? Три факта. Не слушаю новости уже четыре дня — оказалось, это никак не влияет на меня. Самое основное все равно Чанбин рассказывает, и это даже забавно и интересно. Джисон покрасил волосы в цвет розового кварца, теперь похож на сладкую вату — такой же милый и нежный. Я залипал на нем весь день. К концу квартала нужно создать альбом для DKX с концепцией «любовь». Что я по этому поводу чувствую? Раздражение, гнев, смятение и пустоту. У меня ни одной ассоциации с любовью, ни одной идеи, ни одного чувства и мысли, я не могу настроиться на эту волну, сам знаешь почему. Хёнджин молчит пару минут, рассматривая чашку в руках, а потом тихо произносит: — Просто пиши, не останавливайся. Пиши то, что можешь, лучше так. Ты ведь что-то чувствуешь, отголоски, отлавливай и пиши. А еще я тут подумал, может стену перекрасим? У тебя все такое черно-белое. Добавим красок. — Делай что хочешь. Но в пределах гостиной. Перекрасишь стену в спальне, и я подам на тебя в суд, — Чан потягивается, желудок больше не урчит, но внутри зудит эмоциональный голод. Хёнджин называет старого коллекционера маньяком, но сам живет в квартире повернутого на сексе с ним парня. Наверное, поэтому так быстро распознал мысли ценителя искусства — опыт. Хёнджин смахивает челку, а в глазах загораются огоньки вдохновения. Чан прикусывает язык — он буквально дал зеленый свет на покраску стены в спальне. Черт. Вечно забывает: бесполезно запрещать что-то Хвану, он сделает из этого целый квест и цель дня. — Я сам выберу цвет. Тебе понравится. Чан кивает. Ему все равно, каким будет цвет, пока получает то, что ему нужно. В пространстве квартиры не остается поверхности, где бы они не занимались сексом. И Чан даже задумывается, что они слишком активны, но быстро выбрасывает эту мысль в урну. Хёнджин не съезжает, продолжает выводить на разговоры, заказывает ужины и не позволяет включать новости по утрам. Замок в ванной комнате так и остается сломанным, а кусок стены в спальне становится розовым. Рассматривая труды художника, Бан Чан думает о волосах Джисона, сладкой вате, и тягучая тень печали расползается по легким. Неоновой вспышкой в мысли влетают бесчисленные оттенки розового с картины Хёнджина, и кончики пальцев начинают покалывать, а по венам пробегает тепло. Ему все-таки не все равно.

***

— Если что, я тебе ничего не говорил об их отношениях, — Хёнджин жмет на вызов лифта и предупреждающе поворачивается в сторону друга. — Как будто я собираюсь что-то говорить или делать, — Чан снимает капюшон толстовки, поправляет кепку и сверлит взглядом мигающую кнопку. Сегодня традиционный вечер кино в компании друзей, они проводят такие встречи два раза в месяц на квартире Джисона и Феликса. Хёнджин уверен: эти двое друг другу не подходят, и расстановка пар должна быть иная, но Чан уже не помнит времен, когда они не были вместе, и ему сложно принять другую точку зрения. — Я просто страхуюсь. Чан пожимает плечами. У всех бывают трудности в отношениях, он уверен — его друзья с ними справятся. Особенно сейчас, когда по городу гуляет вирус безответной любви. Они заходят в лифт, думая каждый о своем, и не замечают, как оказываются на нужном этаже. Чан привычно набирает номер дверного замка: день рождения Джисона — преступно опрометчивый код. — Когда у меня день рождения? — Хёнджин пихает Чана в плечо. — В марте. — А точнее? — Ты рыбы. Хёнджин закатывает глаза и проходит в квартиру. Ему навстречу тут же выходит Феликс. — Привееет. Вы такие долгие! Я так соскучился, — он заключает сначала Чана, а затем Хёнджина в объятия. — Сегодня смотрим фильм ужасов, что-то от Джеймса Вана. Минхо уже здесь. Чего так опаздываете? Я начал переживать. — Прости. Чан-хен долго одевался, — Хёнджин тихо прыскает в кулак. — Ой, Ликси, ебались они, вон, смотри, свеженькая цепочка засосов у Джинни расцветает, — Минхо появляется откуда-то со спины и закидывает руки на плечи обоим парням, нагло повисая на них и подмигивая Феликсу. — А ты свечку держал? — Чанбин прислоняется к дверному косяку и с вызовом смотрит на хена. Его безумно раздражает манера Минхо выражаться, а также тот факт, что Чан и Хенджин теперь еще и живут вместе. — Эх, Бинни, ты такой ханжа! У нас с Чанни телепатическая связь, я знаю все его порочные мыслишки и делишки, — Минхо обворожительно улыбается и склоняет голову в сторону плеча своего лучшего друга. — Так, всё, завязывайте паясничать. Столпились у входа!!! У нас фильм стынет, правила все помнят? — Джисон угрожающе шикает на присутствующих, выходя из комнаты. — Для одаренных, — он тыкает в Минхо, — повторяю. Никакого обсуждения новостей, никакого обсуждения кто, кому, что, куда засовывает, засовывал или будет засовывать. Никакого осуждения и недовольного фырканья, — на последней фразе он поворачивается уже к Чанбину. Феликс проводит по нежно-розовым волосам Хана и мягко улыбается. — Да, грозная булочка моя. Они будут вести себя прилично. Я за этим прослежу. Все кивают и проходят в гостиную. Хани в гневе страшен, а подъебнуть друг друга они и так всегда успеют. На экране домашнего кинотеатра уже сияет заставка фильма «Злое», на столике возле дивана расставлены закуски. Ведь какой просмотр без вредной еды. Минхо занимает кресло, единолично захватывая подушку и пуфик под ноги, Чанбин тут же забирает себе противоположное, презрительно показывая жестами, что будет за ним следить. Остальные удобно располагаются на диване. Уже с первых кадров фильма Чан задается вопросом о выборе кинематографического шедевра. Их компания не славилась стальными нервами и любовью к ужастикам, скорее к романтическим дорамам и аниме. Но, кажется, Джисон решил внести остринку в жизнь или просто знал: иначе Ли Минхо не затащить на эту тусовку. Весь фильм Чанбин и Минхо переругиваются и спорят о том, кто убийца, почти срываясь на крик. Просто Бинни интересно, а Ли Ноу — заноза в заднице. Феликс и Хан жмутся друг к другу и смотрят сквозь пальцы, а Хёнджин периодически впивается в бедро Чана, переживая за каждого героя. К концу фильма все-таки становится ясно: выбор был отличный. После они еще полчаса бурно обсуждают все события, заедая стресс чипсами и креветками. На часах совсем детское время, чтобы расходиться. Поэтому, подсев на маньячную тему, ребята включают дораму «Мышь». Первые две серии Чан смотрит с неподдельным интересом, а затем слегка сникает. Он краем глаза замечает покачивания ноги Минхо — верный признак того, что ему становится скучно, а мысли блуждают далеко от фильма. Феликс тем временем ойкает и от переживаний прячет лицо в плечо Джисона, тот лишь переплетает их пальцы сильнее и умилительно-нежно смотрит на своего парня. Он успокаивающе целует его в макушку, в его взгляде столько чистой любви, что Чан непроизвольно сглатывает, стараясь перестать смотреть. Вдруг вспоминается, как очень хотелось раньше, чтобы кто-то смотрел на него так же, но как-то не срослось. — Выйдем? — Минхо поворачивает голову и равнодушно смотрит куда-то мимо Чана, но вопрос адресует ему. Чан переводит на него взгляд и чувствует, как Хёнджин обвивает руками талию крепче, сжимает сильнее. В комнате становится заметно тише, друзья внимательно следят за действием на экране, но также прислушиваются к ответу. Они уже начали привыкать к странному поведению этих двоих, но не перестали переживать о том, что однажды все может плохо закончиться. — Выйдем, — Чан кивает, хватка на его талии ослабевает. — Хоть бы раз отказал для разнообразия. Зачем куда-то ехать? — Джисон стонет и ставит дораму на паузу. Хёнджин перекатывается на их с Феликсом сторону, подпирая голову подушкой. — Ох, Хани, солнышко, прости, но твой хен любит меня больше, чем вас, — Минхо шлет воздушный поцелуй друзьям и стаскивает Чана с дивана. — Забей, Джисон. Им до высокого искусства как до Китая раком. Пусть идут на все четыре стороны, — Чанбин фыркает и включает серию обратно. — Я должен быть оскорблён? — Минхо вопросительно смотрит на Чана. — Да, но тебе плевать. Уходим. Они покидают квартиру за считанные минуты, будто за ними могут отправить погоню. Минхо запрыгивает в новенький черный Maybach и довольно поглаживает руль. Бан Чан скользит на пассажирское место, не удосуживаясь пристегнуться, сразу открывает бардачок и вытаскивает оттуда фляжку с виски. — Прокатимся, хеееен, — Минхо выезжает с парковки, набирая скорость, устремляясь в известном только ему направлении. Его лучший друг включает излюбленный плейлист и прикрывает глаза. Виски обжигает гортань, а в мыслях шумит пустота под откровенно отвлекающий от жизни трек «Shut Down». Спустя часа два и сорок четыре песни друзья начинают петлять по улочкам элитного района. Чан вскидывает брови, рассматривая небольшие коттеджные домики и не особо стараясь понять, зачем им это надо. — Что мы здесь делаем? — он задает вопрос, лишь когда они паркуются на одной из улиц с забавными статуэтками кошек, выставленных у ворот дома. — Собираемся следить за одним парнем, — Минхо спокойно бросает, будто это было в повестке дня уже давно. — Мой хирург. Точнее, молодой ассистент хирурга — Ким Сынмин. На личико, как самый востребованный актер Кореи, на деле — режет людей. Я слежу за ним уже пару дней. — Зачем? — Чан почему-то не удивлен, но требует как можно больше информации. Если он пойдет по статье как соучастник, хотелось бы знать, стоит ли оно того. — Хочу узнать его ориентацию. Я столкнулся с ним случайно в кофейне, он пил американо и был в черных перчатках. Сексуально дышал и выглядел, как греческий бог на выходном. Он навещал меня пару раз, пока я отходил от операции и пытался принять новую реальность. Мне стало интересно, какой он. Оказалось, странный: много работает, совсем не развлекается, молчаливый, но саркастичный, почти не улыбается. Всегда носит черные перчатки. Собачник. Живет один и до того скучный, аж тошно, — Минхо поправляет кожаные автомобильные перчатки на своих руках и проводит языком по губам. — Ты перешел на какую-то новую разновидность дури? — Чан внимательно всматривается в лицо Минхо, пытаясь понять, успел он чем-то закинуться или действительно проявляет человеческий интерес. Еще неизвестно, что опаснее. — Зачем сталкеришь хирурга? Просто познакомиться — проблема? — Конечно проблема. Я был у него на хирургическом столе. К тому же меня увлекает сам процесс слежки. Будоражит кровь. Я уже неделю ничего не принимал. — Вау, — тут Чан все-таки удивляется. — Все настолько плохо? — Хочу его, — Минхо барабанит по рулю только что прослушанный попсовый трек. — Что? У тебя Хёнджин есть, мне теперь тоже надо. — У нас с Хёнджином свободные отношения, построенные на выгоде. Как ты собираешься замутить такие с хирургом без знакомства? — Во-первых, ты про свободные отношения кому угодно можешь рассказывать, но только не мне. Ты властолюбивый собственник, у которого и до ханахаки были проблемы с выстраиванием близких отношений, тебе просто повезло, что Хёнджин увлечен всей этой вашей катавасией до одури; во–вторых, сегодня мой хирург выходит с друзьями/коллегами в клуб, где мы и познакомимся, сойдемся, и я получу желаемое. А ты мне в этом поможешь! — Минхо отчеканивает каждое слово, будто зачитывает лекцию на аудиторию несмышлёных студентов. Внешне совершенно сдержанный и расчетливо-холодный, но внутренний безумец отражается в сосредоточенном на входных воротах дома 31 взгляде. — Сказал социопат с манией преследования. Я хоть какие-то отношения строил, а ты избегал их за километры, — Чан натягивает капюшон поверх кепки и внимательно смотрит, как тухнет свет в интересующем их коттедже. — Поэтому мы здесь. Ты и я. Напарники по аду. Забыл? — Минхо звучит отвратительно логично. — О-о-о, подожди, кто-то выходит, — Чан оживает, всматриваясь в молодого человека в светлой кожаной куртке, черных перчатках и драных джинсах такого же цвета. Он не может рассмотреть лица, но отмечает подтянутое тело с широкими плечами. — Это он!!! Мой хирург. Все по расписанию. Ровно 23:15. Педант и перфекционист, еще хуже тебя, — Минхо хлопает по коленке Чана. — Он даже его расписание знает, неплохо. — Оказывается, я очень крутой сталкер. А еще наследник конгломерата с отлаженно работающей системой безопасности, готовой на все ради меня, — Минхо делает умилительное эгье, подставляя раскрытые ладошки под подбородок, и подмигивает другу. Пока парни обмениваются фразами, молодой хирург садится в подъехавшее такси и выезжает с улочки. — Давай, поехали, а то упустим твою одержимость, — Чан ударяет Минхо в плечо, пока тот заводит машину. Они следуют за чужой машиной на неприметном для подозрения расстоянии. Тишину салона нарушает тихое пение Чана, его происходящее скорее забавляет, чем увлекает — таким они с Минхо еще не промышляли. Слежка приводит их в клуб со звучным названием «Case143», кажется, здесь они будут отдыхать впервые. Внутри что-то в предвкушении просыпается, что-то отдаленно похожее на волнение и жажду получить удивительное и неожиданно яркое впечатление. Ким Сынмин проходит в двери клуба, абсолютно не замечая следующих за ним по пятам двух парней. Он присоединяется к коллегам за столик возле танцпола, вежливо кланяется каждому и заказывает безалкогольное пиво. Минхо и Чан занимают место через стол, с отличным обзором, они просят текилу и пепельницу, привычно начинают уговаривать официантку на приватный танец, но вовремя вспоминают цель визита. Ким Сынмин не пьет, не танцует и выглядит слишком скучающим, ведя светскую беседу. Ему совершенно все равно на отправленный ему любимый американо от тайного поклонника, все равно на прожигающий его взгляд и уж точно все равно на соблазнительно двигающего телом молодого человека у его столика. Чан на это хмыкает, отправляясь в центр зала к очаровательной брюнетке в ядовито-зеленом платье, едва прикрывающем округлые ягодицы. Он пристраивается рядом, посылая ей самую обаятельную улыбку из имеющегося арсенала, и получает в ответ кокетливый взмах волосами. Молодой мужчина отдается музыке до того момента, пока кто-то грубо не вытаскивает его с танцпола. — Заканчивай к местной молодежи приставать. У тебя дома горячий любовник есть. Займись моей проблемой. Он не идет на контакт, — Минхо усаживает Чана на диванчик и выпивает шот текилы, недовольно дергая плечами. — Я и занимаюсь. Эта девочка — коллега твоего хирурга, — Чан кивает на оставленную ядовито-неоновую змеючку. — Он би. Ему нравится гулять на рассвете вдоль морюшка, классическая музыка и дорогие машины с кожаным салоном. Твой хирург не любит тусоваться, знакомиться в сомнительных местах и пошлость. У него была девушка, потом парень, потом свобода и много работы. И еще один неприятный инцидент на работе. — Оу, а я думал, ты изгибы ее тела изучаешь и до десен добраться планируешь. А ты у меня такой продуманный. Тогда подкачу к нему на майбохе после смены в больнице, увезу на морюшко, — Минхо протягивает другу стопку с текилой, продолжая внимательно следить за каждым движением господина Кима. — Отлично, теперь мы можем вернуться к алкоголю, танцам и разврату? — Конечно можем. Хотя я бы предпочел разврат с Сынмином, но придется подождать, не засовывать же его насильно в багажник ради рассветов. Или стоит попробовать? — Минхо задумчиво проводит по волосам. Он бы мог так поступить. Почем нет? Багажник просторный, места хватит. — Чокнутый. Закажи мне розовую маргариту с таким милым желтым зонтиком и шарик мороженого. Сладенького вдруг захотелось, — Чан отвешивает легкий подзатыльник лучшему другу и спихивает его с дивана. Ему до ужаса нравится наблюдать за тем, как его кот не получает желаемое. — Ты решил побыть сегодня сучкой? — Минхо пытается перекричать рвущиеся из динамиков басы. В ответ получает лишь приподнятую бровь и взгляд, способный распилить бетонную стену. — Ты хочешь узнать еще кое-что о своем хирурге или как? — Да-да, малыш. Розовая маргарита, как скажешь, — Минхо заливается безумным смехом, отправляясь к барной стойке. Чан ловит на себе взгляд молодого хирурга и усмехается. Кажется, настойчивость и эпатажность Минхо все-таки привлекли внимание. — Мне что-то нехорошо, — Чан чувствует, как к горлу подкатывает отвратительный сгусток чего-то липкого. Он зажимает ладонью рот и с усилием сглатывает. Нечто скатывается по пищеводу, падает в желудок, издавая плюхающий звук. Они покинули клуб некоторое время назад вслед за отбывшим Ким Сынмином, коллективно решив не провожать его. — Эй, эй. Не в машине! Глотай, хен, — Минхо сворачивает к обочине, останавливая движение. Чан вываливается из салона, добираясь до каких-то кустов. Содержимое желудка точно прилетает в маленькие незабудки. Внутри все сжимается, максимально выворачивая органы наружу. — Нахуя, спрашивается, ты мороженое ел? — Минхо прислоняется к машине и складывает руки на груди. Его заметно забавляют страдания друга. У них это взаимное. Ответом ему служат рычащее журчание и кашель. Кашель. Минхо дергает плечами — голубые незабудки под ногами Чана злобно смеются, навевая телесные воспоминания. Юноша поднимает взгляд к небу. Звезд не видно, лишь свет фонарей вдоль дороги, неоновые вывески и мигающие лампы в квартирах. — Ты когда-нибудь принимал решения, от которых больно до сих пор? Такие, знаешь, решения, которые преследуют всю жизнь с привкусом сожалений? Чан, не разгибаясь телом, поворачивает голову на Минхо, силясь понять, не послышалось ли ему. — Тебе весь список огласить? Минхо усмехается. — А у меня таких нет. Уверен — не было. — Тебе перечислить? — Чан опускается на корточки и выдыхает. Он очень даже в курсе, о каких решениях говорит Минхо, и прекрасно знает, какая ложь в словах скрыта. По телу проходит озноб. — У нас с тобой хуевых решений на томик Достоевского соберется. Но без них мы бы не были нами, — Чан поднимается на ноги, организм успокаивается, внутренности встают на место. Минхо протягивает ему бутылку воды и между делом закуривает. — Врежь мне, когда я в следующий раз решу заказать мороженое. Чан рассматривает улицу здешнего района. Он понятия не имеет, где они, кажется, от клуба совсем недалеко. Они ехали прямо совсем недолго или пытались ехать прямо. Вода живительной влагой проходит до желудка. Тот, кто утверждает, что у нее нет вкуса, просто не умирал от жажды. Молодой человек уже хочет предложить Минхо поехать домой, как замечает знакомую светлую куртку, черные перчатки и привлекательный зад, заворачивающий в какую-то подворотню. Следом за фигурой туда же устремляется компания из трех парней. — Слушай, ты же не придумал коварный план по нападению и совращению хирурга сегодня ночью? — Я похож на героя-спасителя? — Минхо делает три затяжки и выдыхает дым в темное небо, блаженно ведя рукой перед собой, касаясь облака. — Ни разу. Но твой хирург только что завернул в подворотню с какими-то типами сомнительной внешности. Возможно, нам стоит туда сходить и проверить? — Пойдем, — Минхо выкидывает окурок, быстро достает из багажника гольф-клюшку. — Что? Моя крошка всегда со мной. Они перебегают дорогу, озираясь по сторонам. В плохо освещённом переулке красуются мусорные баки и какие-то жестяные банки. На стороне одного здания строительные леса, другого — скрюченный пополам молодой хирург и три темные фигуры. Дыхание Сынмина глухо вырывается от очередного жесткого удара, он не издает ни звука. В отличие от гогочущих садистов. После раскроется грустная история смерти брата одного из нападающих на хирургическом столе и что нападение — это акт мести за безупречно выполненную работу, но с летальным исходом. Но пока господин Ким захлебывается собственной кровью, стекающей по губам на асфальт. — Эй, ушлепки! Убрали руки от моего хирурга, — Минхо с лёту заезжает какому-то парню клюшкой под коленку и с размаху бьёт другому четко в челюсть. Чан быстро подключается, сбивая с ног одну из фигур и знакомя ее лицо с грязью на асфальте. На их стороне всего лишь эффект неожиданности и отсутствие тормозов, против них существенная доза алкоголя в крови. С переменным успехом Минхо впечатывают в кирпичную стену, пытаясь вышибить дух, но он выкручивается, до адской боли сворачивая запястье врага. Уже через секунду, поднимая клюшку, наносит ей удар по коленным чашечкам еще одного упыря. Чан, теряя координацию, готов взвыть от боли в ребрах, но стойко бьет по лицу, в живот, снова в челюсть и за волосы головой о мусорный бак. Все заканчивается резко в свете фар патрульной машины. Минхо и Чан смачно выругиваются, затерявшись в азарте, им трудно заставить себя остановиться. Ким Сынмин никогда не планировал закончить встречу с коллегами в отделении полиции и уж точно не жаждал заводить сомнительные знакомства с двумя странными парнями. Уже на третьем ударе в живот он молился о сохранности рук. Сломанные пальцы — сломанная карьера — загубленные жизни. Он еще долго будет вспоминать волосы цвета темной вишни, запах сигарет и оскал шакала в момент хруста чьих-то костей. И самое пугающее для господина Кима — тот факт, что после пары часов в отделении полиции он так и не успевает сказать «спасибо» неожиданным спасителям. Они исчезают так же стремительно, как и появились в его жизни. Чан падает на кровать и стонет. Громко и протяжно. Очень громко. Просыпающийся Сеул должен слышать, как умирает его герой. Холодный душ смыл кровь, но не боль. На теле ни одного живого места нет, он слишком стар для этого дерьма. Мысленно благодарит небеса за то, что у Минхо на быстром наборе служба безопасности, адвокат и врач. Ему немного жаль, что не удалось попрощаться с молодым хирургом, но они с Ли Ноу почти потеряли сознание в отделении. Выброс адреналина — слишком хорошо, но супергерои из них так себе после выпитого бара. — Чан? Ты живой? Я бросил твою одежду в стирку. Почему на ней кровь? Если придут из полиции, мне сказать, что ты был со мной? — Хёнджин тихо подкрадывается к кровати, осторожно шепча, будто их могут подслушать. — Будешь моим алиби? — Чан даже не пытается открыть глаза, знает о невозможности данного действия. — А надо? — в голосе звучит неподдельное беспокойство, щепотка страха вперемешку с любопытством. — Обычная драка. Все живы. Мы даже немножко герои, — попытка улыбнуться заканчивается приступом боли, разбитые губы печально напоминают о любви к поцелуям. — Расскажешь? — Хёнджин садится на край кровати, проводит по волосам Чана, пробуждая внутри нежное чувство покоя. — У тебя день рождения 20 марта, — говорить трудно, мучительно и, кажется, бессмысленно. — Отлично, сотрясения мозга у тебя нет. Уже хорошо. Что насчет драки? — Хван пропускает пряди волос сквозь пальцы, действуя как обезболивающее. Еще одна причина считать его наркотиком. — Посиди со мной. Бан Чана вдруг охватывает чувство неудержимого счастья то ли потому, что он не один сейчас дома, то ли из-за Хёнджина, готового быть самым большим алиби, а может все дело в расцветающих на ребрах синяках, пронизывающих все тело болью и напоминающих — живой. Возможно, всё вместе. Чан проваливается в сон.