Гортензии в цвету

— Так почему он?

— От одного его присутствия рядом мне становится тепло, я могу дышать полной грудью.

В легких что-то нестерпимо ноет, каждый новый вдох отдает зудящей болью в грудной клетке. Его душит кашель, а мертвые темно-синие лепестки слишком прекрасны, чтобы так просто отвести от них взгляд. Чан стоит перед зеркалом в собственной ванной. Белоснежная раковина перед ним усеяна тонкими цветочными узорами. Эстетично. Отражение в зеркале выглядит до безобразия безнадежно. Кровавая нитка медленно струится с краешка губ, глаза обложили темные круги, бледная кожа покрывается трещинами, словно сквозь нее пытаются прорваться опутывающие органы корни цветов. Дыхание перехватывает, кашель заполняет пространство. Чан отхаркивает сгустки лепестков, стебли больно царапают гортань, ему нечем дышать. Отражение в зеркале ехидно смеется. Парень цепляется за края раковины, ловя воздух ртом, он чувствует, как задыхается. Остатки сил уходят на призыв кашля — отхаркать застрявший комок чувств и кроваво-синих лепестков гортензии. Он слышит собственный хрип и чей-то крик. Дышать, дышать. Глаза распахиваются, он резко садится на кровати. — Хей, хей. Я здесь. Это был сон, — Хёнджин скользит руками по голым плечам, обнимает крепко и шепчет сбивчиво куда-то в висок: — Тебе приснился сон. Вдох. Вдох. Выдох. Чан улавливает вкус воздуха. Пытается не закричать от осознания собственного кошмара. Дышать. Он может дышать. Легкие чистые. Сжимает по бокам ткань пижамной рубашки Хёнджина и тыкается носом ему в шею. Панический заряд медленно сходит на нет. Чан цепляет такие уже родные губы и целует напористо, рвано, заглатывая воздух и заставляя себя задыхаться от языка у себя во рту. Хёнджин поддается на провокацию лишь на мгновение, отстраняясь непозволительно быстро. — Тише, тише. Всё хорошо. Никто не умирает. Всё хорошо? — Да. Нет. Будет, — Чан позволяет себе сжаться в комочек в теплых объятиях. — Воды хочешь? — Хёнджин выводит на спине парня круги, его дыхание такое глубокое и ровное, Чан старается подстроиться и дышать в унисон. Становится чуть лучше. — Нет. Они сидят так несколько минут, прежде чем Бан Чан расслабляется и начинает дремать. Хёнджин ненавидит ханахаки и спать на диване, ведь шансы что-то расслышать через толстые стены отвратительно малы. Но всё равно всегда слышит. Он заваливается на кровать, укладывая Чана на подушки, набрасывает на них одеяло и ложится спать, предварительно закинув руку и ногу на парня. Тот спит мертвым сном под весом чужого тела, ощущая себя в полной безопасности. Утро наступает непростительно резко. Хёнджин просыпается один, задумчиво изучает потолок, розовую стену и ползет в одеяле искать хозяина квартиры. — Доброе утро, — бодрый голос раздается со стороны кухонной плиты, стоит только выйти в зал. — Точно доброе? — Хёнджин скептично рассматривает дымовую завесу и принюхивается: пахнет чем-то вкусным. — Ты готовишь завтрак? Мы в альтернативной вселенной, где ты — повар, а я — нет? — Не делай вид, будто впервые видишь, как я готовлю. У нас будут блинчики, если я не сожгу здесь всё к черту, — Чан переворачивает очередной слой тонкого теста, стараясь не передержать, он и вправду давно их не готовил. — Да знаю я, дай подраматизировать пять минут, — Хёнджин обходит стол и приближается к плите, рядом на столешнице стоит небольшая тарелка, наполненная круглыми золотисто-зажаристыми блинчиками. Парень подцепляет один и засовывает в рот, в блаженстве стонет, облизывая пальцы: сочно, вкусно и начало дня можно назвать добрым. Чан лишь хмыкает, опуская очередной кулинарный шедевр на тарелку, когда Хёнджин целует его в щеку и уходит за стол. — Мне нравится такое утро. Кстати, по поводу сегодня. Если не хочешь, можем никуда не ездить и остаться дома. — Почему? — Чан ставит чайник, а после заливает смесь на сковороду для еще одного блина. — У нас совпадают выходные, и разве не ты ныл, как сильно тебе нужны кадры с морем для картины? Еще даже десяти утра нет, мы вполне все успеваем. — Я просто подумал… — Хёнджин мнется каких-то пару секунд, плотнее закутываясь в одеяло, а потом быстро выдает: — Вдруг ты передумал, не выспался, не в настроении. — Ага, поэтому готовлю блины. Все в порядке. Мы не меняем планы, — Чан снимает последний блин, ставит тарелку на стол и разливает чай. Как обычно, ромашковый. — Кушаем, собираемся и выезжаем. Дождя не ожидается — я проверял. Хёнджин кивает, довольно уплетая завтрак. — Я тоже смотрел. Они тихо беседуют в процессе уничтожения блинчиков. Идея написать море поселилась в голове Хёнджина давно, но среди миллиона летних кадров не хватало чего-то ледяного и холодного. Эта мысль укреплялась и навязчиво стучала в висках с тех пор, как он поселился у Чана, поэтому он периодически искал время на поездку. Ему непременно надо было взять старшего с собой, но их графики и настроения для этого не совпадали до сегодняшнего дня. После случая в галерее Бан Чан как-то неожиданно для них обоих предложил поехать на море и осуществить уже задумку художника, чем поверг того сначала в шок, а потом в дикий восторг. Потребовалось некоторое время, чтобы выбрать день, и никто из них на самом деле не хотел отменять поездку. Ехать было решено на машине Хёнджина, с ним же за рулем. Всю дорогу они обменивались новостями из мира искусства, музыки и личной жизни друзей. Хёнджин пересказывал сюжет просмотренной недавно дорамы, а Чан удивлялся, когда он успевает их смотреть, и честно старался уловить суть сюжета и запомнить имена многочисленных героев. — Смотри на дорогу. Я уже сожалею, что сам не сел за руль, — Чан слегка повышает голос, сигнализируя об отвлеченности Хвана, пока они мчатся по трассе в сторону побережья. — Все под контролем. Так вот, я шесть серий не мог понять, кто он и зачем ему все это надо! А он, оказывается, профессиональный отмыватель денег, и она — его деньги. Ведь подружка зарегистрировала на нее 70 миллиардов вон. Прикинь? 70 миллиардов! Вот ты бы под мое имя столько денег зарегистрировал? — Хёнджин воодушевленно продолжает рассказ об очередной дораме, просмотренной накануне вечером, пока Чан отмокал в ванной. — У меня столько миллиардов нет. Но Минхо может завещать мне свои, а я, так уж и быть, поделюсь с тобой. 60% на 40% пойдет? — Чан отпивает из бутылки воду и рассматривает деревья за окном. В дали виднеются горы и кажется, в мире без новостей спокойней дышится. — Ооуу, чувствую себя любимой любовницей в ваших отношениях. Потом я избавлюсь от тебя, приберу к рукам оставшиеся 60% и укачу в закат с Феликсом, — Хёнджин смеется, довольный своим планом. — Всегда знал: ты та еще бессердечная тварь, а не романтичная, нежная фиалка, — Чан рассматривает профиль Хёнджина и представляет его где-нибудь в Монте-Карло, на вилле, попивающим коктейли после того, как спрятал тело на отшибах Сеула. — Подожди, почему с Феликсом? — Не знаю, он классный. У нас схожие вкусы в еде, одежде, брендах, музыке, играх, мы с ним как потерянные братья-близнецы, родственные души. Он похож на того, с кем будет весело тратить незаконно полученные миллиарды. К тому же он так устал за последние месяцы, что ему не повредит развеяться, — Хёнджин буднично жмет плечами, будто уже все решено и билеты в Монте-Карло куплены, а деньги покоятся на его счету. — Я почти готов дать свое согласие, — Чан удобнее усаживается в пассажирском кресле, чуть наклоняя его назад, придавая положение полулежа, сдвигает кепку на лицо и складывает руки на груди. Он думает, что Хёнджин прав и Феликс действительно устал за эти месяцы, крутясь как белка в колесе. После того, как Минхо перестал заниматься танцами и забросил студию, он стал тем, кто вел все дела, отказываясь назначать на место Ли другого человека в надежде, что тот еще вернется. Теперь на нем была танцевальная студия, ведение своих групп, а также постановка хореографий для музыкальных групп в IG Interment. Возможно, поэтому у них с Джисоном наступили не самые лучшие времена в отношениях: разная занятость, повышенный стресс и вечные переживания друг за друга и за друзей, внезапно решивших поболеть ханахаки. Чан прикидывает, при каких обстоятельствах Минхо может завещать ему пару миллиардов, находит слишком много поводов и выкидывает эту идею из головы. Друг ему нужнее. — Ключевое почти. Давай дальше, что там у отмывателя и его пассии? Ты досмотрел? — Да какое там. Закончил на том месте, где она нанюхалась одурманивающей орхидеи и сотворила какую-то дичь. А он, между прочим, предупреждал. Люблю Ви Ха Джуна. Такой харизматичный мужчина, а от его улыбки непроизвольно хочется улыбнуться в ответ. Были бы все такими, — Хёнджин мечтательно вздыхает и продолжает: — Но там еще детективная линия есть, хотя я не особо улавливаю сюжет. — Да, я заметил уже. Ты смотришь ради Ви Ха Джуна, — Чан фыркает, припоминая, как выглядит актер, и в целом согласен с художником: смотреть стоит хотя бы ради него. К концу поездки оба пребывают в состоянии информационного пресыщения: один выболтал лимит слов, другой их впитал. Поэтому свежий ветер с моря приятно треплет волосы и мысли. Здесь, на побережье они наслаждаются тишиной, расходясь на комфортное расстояние. Хёнджин устремляется с фотоаппаратом к волнам, старательно ловя каждый набег на песчаный берег, а Чан прогуливается вдоль, дыша полной грудью. Морской воздух оседает в легких, вытравливая из души все темные мысли. Он даже находит цветочную лавку, пока художник сохраняет на пленку отражение хмурого неба в оттенках серого, и покупает букеты. — Цветы? — Хёнджин удивленно моргает на протянутую охапку сине-фиолетовых гортензий. — Эти для фотографии, — Чан крутит в руках букет. Последние месяцы Хван рисует цветы, в конце концов это в тренде и отражает бытие мира с ханахаки. Возможно, стоило взять розы, но слишком просто. Гортензии расцветали в легких и уничтожали Бан Чана изнутри, синим самое место в холодных водах здешнего моря. Он уверен: они идеально впишутся в концепцию художника. — А эти для тебя. Чан протягивает букет из трех гортензий с большими розовыми шапками и немного смущается. Он не помнит, когда последний раз дарил кому-то цветы просто потому, что хотелось, как сегодня. Душа романтика была выкорчевана пару месяцев назад, но, кажется, еще что-то осталось и оно просится наружу при виде удивленного и неожиданно залившегося румянцем Хёнджина. — Что? Ты покраснел? Боже, Хёнджин, это просто цветы. Я тебе не сон в одной кровати предлагаю. — Не порти момент. Я напитываюсь счастьем. Коралловый красный. Красиво. Держи у себя. Я сделаю несколько снимков с синими, — парень быстро забирает букет и устремляется к воде. Следующие полчаса он измывается над цветами самыми мыслимыми и немыслимыми способами, чтобы затем смотреть, как их уносит в море. — Я люблю море — напоминает мне о жизни в Австралии и океане. Мне нравится шум волн — успокаивает и вселяет надежду. Когда смотришь на океан, понимаешь, какими глупыми выступают проблемы, ведь они могут просто затеряться где-то на его дне. С морем так же, — Чан провожает взглядом последний уплывающий цветок, вместе с которым из души вымывается застоялая тоска и грусть. Они сидят на песке уже пару минут. Темные волны становятся выше и сильнее с каждым новым ударом о песок. Густое и хмурое небо пытается достать до воды, смешивая краски в единое целое. Ветер усиливается. — Никогда не видел океан. Теперь хочу. — Значит увидишь. Учитывая, с каким упорством ты прокладываешь себе путь для сна в моей кровати, ты сто процентов увидишь океан, — Чан кутается в куртку — и кому пришло в голову ехать на море осенью. Хёнджин заливается смехом. — То есть у меня есть все шансы спать у тебя? Это считать за приглашение? Диван такой неудобный. — Кто о чем, этот опять о своем. Не буду оставлять тебе миллиарды. — Будешь. Кому, как не мне, — Хёнджин прячет лицо в букете гортензий и теряется в их аромате. Возможно, он чуть меньше ненавидит ханахаки, ведомый эгоистичными мотивами. Они сидят на пляже и наблюдают за волнами, пока не начинают откровенно замерзать. А после с упоением съедают несколько мисок супа из морепродуктов, запивая крепким чаем. Первые мелкие капли падают на лобовое стекло, намекая на начало дождя. Чан и Хёнджин отъезжают от маленького ресторанчика на побережье, отправляясь домой. Тем не менее уже через тринадцать минут небольшая морось превращается в сильнейший ливень, застилая дорогу и сбивая водительскую спесь с Хвана. — Дождь не обещали, — он тихо шепчет, дворники активно работают, абсолютно не помогая. — Знаю, — Чан пытается свериться с прогнозом погоды, но телефон мигает опасным «нет сигнала». — Может остановимся где-нибудь переночевать? Здесь недалеко мотель, мы проезжали. Я могу сесть за руль. — Все в порядке. Думаю, до него мы доедем, — Хёнджин сбавляет скорость, ветер за окном отчаянно завывает. Он так-то неплохой водитель, но непогода вселяет опасения. До Сеула он не доедет однозначно. Их смоет в местный овраг. Как будто подтверждая эту мысль, в нескольких метрах от дороги падает дерево. Оба парня напрягаются и до мотеля добираются под сосредоточенное дыхание друг друга. — Никогда не думал, что мы окажемся в таком месте, — Хёнджин стягивает с себя куртку и бросает на вешалку. Они заселились полчаса назад. Из-за разыгравшегося шторма не проходила оплата ни по одной из банковских карт, повезло, что банкомат обнаружился в соседнем здании. Время на часах показывало скромные 20:15, а небо за окном — бушующую ночь. — Почему? Мне кажется, удивительно, что мы до сих пор не оказывались в мотеле для влюбленных, — Чан раздевается до футболки, скептично планируя скинуть и ее, но успевает передумать в последнюю минуту. — Что? Эти места созданы для секса, а мы с тобой как бы только этим раньше и занимались. — Я люблю комфорт и хорошую звукоизоляцию. Оба только сейчас начинают рассматривать небольшой номер размером, кажется, метр на метр, с кроватью на все пространство, маленькой тумбочкой сбоку и огромным телевизором на стене. Шторы наглухо закрыты, белые простыни отливают кристальной чистотой и непорочностью в свете одинокой лампочки. Больше зацепиться глазу не за что. Они быстро находят дверь в ванную комнату с душем, унитазом и одноразовыми средствами личной гигиены. Хочется домой, в уютные 54 квадратных метра с видом на ночной Сеул. — Чем займемся? — Чан проводит пальцем по тумбочке, отмечая отсутствие пыли. — Определенно не тем, чем могли раньше, — Хёнджин падает на кровать, мягко отпружинивая. — Харе давить на больное, — Чан падает рядом. — Я серьезно. — Кино посмотрим? В карты сыграем? Фотки переберем? Закажем еду в номер? Здесь же есть такая услуга. — Я согласен на все. Вскоре оказывается, такой услуги нет. Они тратят час на посещение маленького магазинчика при мотеле, закупая рамен, чипсы, воду и презервативы со вкусом банана, потому что Хёнджину нравится давить на больное и строить планы на будущее. ТV не показывает, а соседи стонут в унисон штормовому ветру. Чан расчехляет ноутбук и делает звук колонок громче, включая еще не увидевшие мир треки. Пока Хёнджин рассматривает фотографии, периодически делая пометки в блокноте, он заваривает рамен и тихо ворчит: — Сегодня предпоследний выпуск «Шоу на выживание». Интересно, кто выйдет в финал. — Ты знаешь, кто выйдет в финал. Ты буквально знаешь всю индустрию изнутри, не думаю, что твой прогноз не верен, — Хёнджин не отвлекается от своего дела ни на секунду, сосредоточенно кусая губы и чиркая что-то на листах. Они это шоу смотрят каждую неделю, и Чан комментирует выход ребят, слова жюри, качество звука, концепт, структуру рэпа и вокала, выступления. Хёнджин уверен: он за эти выпуски познал библию музыкальной индустрии, а хотелось просто смотреть на красивых мальчиков и девочек. — А еще сегодня трансляция от DISPATCH о возвращении крошки Чонина в Сеул. Интересно, он покрасил волосы или нет. Обещал всех шокировать, — Чан ставит рамен на импровизированный стол: небольшую доску, найденную под кроватью и старательно продезинфицированную, расположенную теперь на кровати. — У него всегда крутые концепты. Он в реальности такой же, как на сцене? — Хёнджин отодвигает фотоаппарат в сторону и начинает помешивать лапшу в коробочке. — Круче, — Чан засовывает в рот за раз половину порции, всасывая обжигающие макаронины и урча от удовольствия. Есть что-то невесомо прекрасное в поедании рамена под шум дождя в маленьком номере мотеля в компании причмокивающего красавчика. — Подожди, ты все еще не знаком с ним? — А должен? Мы с ним из разных плоскостей мира искусства. — Но мы с ним дружим. Ах, да, он же застрял на съемках дорамы на Чеджудо и пропустил эти полгода событий, — Чан хлопает себя по лбу. Он совсем забыл, что Чанбин своего лучшего друга со школы годами от них прятал. — Надо будет вас познакомить, думаю вы найдете общий язык. Будет вечеринка по случаю его возвращения и дебюта в дораме, там и познакомитесь. — Мммхххммм, — Хёнджин неопределенно мычит, отпивая бульон от рамена. — Ты же пойдешь со мной? — Чан осторожно смотрит на парня рядом. Ему необычен ход их отношений в последнее время: у них нет привычного секса, но они вместе; они не ходят на свидания, но проводят все свободное время рядом. Чан все чаще думает, какими могли быть их отношения, не подцепи он ханахаки, и не может никак дифференцировать те чувства, что возникают рядом с художником. А они появляются и удивляют широтой спектра: то радость от его присутствия рядом, то печаль, то желание и влечение, то ревность и спокойствие. Последнее время Чан снова пишет тексты и музыку, ощущает себя живым, как после самого опьяняющего секса. Но это никак не разъясняет их с Хёнджином отношений и того, как рядом с ним все правильно и легко. Большая загадка для Чана то, почему юноша остается с ним, мозг не видит рациональных причин для этого. Ведь в нем нет ничего значимого и ценного, а внутренний мир искорежен цепочкой беспечных ошибок жизни. — Пойду, — голос совсем близко вырывает из мыслей. Чана затягивают в объятия, прокладывая цепочку поцелуев по линии подбородка, бережно втягивают нижнюю губу, касаясь теплой ладонью щеки и вызывая легкое головокружение. На губах Хёнджина острые специи, те самые, что совсем не во вкусе Бан Чана, но чертовски приятные сейчас. Он плавится под лаской, когда рука с щеки перемещается на затылок, массируя его, разгоняя ненужные мысли. В ответ хочется только прижаться теснее и не отпускать. У Хёнджина прикосновения тоже способ общения. — Мы прерываемся на экстренный выпуск новостей. Сегодня Ханахаки-Y …. все больше жителей Южной…… Зафиксировано …. Мы следим за состоянием… — хрипящий звук новостей из соседней комнаты нарушает волшебство момента. — Звукоизоляция отстой. Никаких мотелей больше. Чан ставит громкость динамиков на максимум, обнимая свое недовольное произведение искусства. Ему все больше кажется, что причина, по которой он все еще с ним, не в умопомрачительном сексе, а в самом Хёнджине.

***

— Хочешь пойти на свидание? — на другом конце провода бодрый голос Минхо задает невинный вопрос. Это утро субботы, и Чан царапает мелким почерком строчки для новой песни, пока Хёнджин выводит на холсте изображения фиолетовых ирисов. Их квартира снова полна букетов цветов, а урна переполнена лепестками. С поездки на море прошла неделя, тихая, спокойная и размеренная. В условиях бушующей катастрофы в форме вируса безответной любви, с новой силой охватившего Сеул, они вдвоем удивительно прекрасно себя ощущали. Идиллия выходного — рабочего дня нарушается лишь внезапным вопросом. — Ты не в моем вкусе, кот, забыл? И у меня уже есть, с кем на свидания ходить, — Чан рисует маленького котика в углу листа и фыркает в трубку. Хёнджин в это время довольно улыбается, прекрасно зная, о ком идет речь. — Паршивый у тебя вкус. Но не суть, — Минхо привычно курит, промерзая до костей на парковке городской клинической больницы. — Можешь и Хёнджина прихватить, добавишь экстрима в ваши отношения. — Можно мы чуть-чуть без экстрима поживем, а? — Чан бросает быстрый взгляд на Хвана, увлеченно постукивающего карандашом по холсту и делающего вид, что не вслушивается в разговор. — Выкладывай уже. — Мой хирург идет на концерт классической музыки с каким-то парнем. Это свидание от семьи, их хотят свести, он его друг по песочнице или что-то такое. Мне надо, чтобы этот парень не дошел. — Минхо агрессивно выплевывает собранные факты, его коробят любые отношения Сынмина, выстроенные не с ним. — Предлагаешь мне его устранить? Интересно, как? — на бумаге, рядом с текстом песни появляется еще и маленькая бомбочка с зажженным фитилем. Хёнджин бросает карандаш и переползает на диван, ближе к Чану, в глазах читается любопытный огонек, жаждущий интриг, сплетен и расследований. — Как хочешь. Отвлечь, заболтать, задержать всеми силами. Ты же у меня такой продуманный. Концерт в 19:00. Позже 19:10 не пускают, то есть даже при ооочень сильном желании он не зайдет. В идеале он вообще не должен с ним встретиться. А я случайно буду на соседнем кресле. Уловил суть? — возбужденный голос на другом конце города дает понять всю критичность ситуации. Минхо на пределе, и его мысли бегут быстрее, чем внешний мир может понять. — Да, ты спихиваешь на меня все самое сложное ради воплощения своих сомнительных фантазий с хирургом. Я знал, что у нас не серьезно. Ты слишком ветреный, — Чан смеется в трубку, убирая блокнот с ручкой в сторону и приглашая Хёнджина к себе в объятия. Тот ловко проползает на чужие колени и укладывает голову на плечо парня, не забывая впитывать каждое слово второго известного ему психопата. — Пфф, я с тобой потому, что ты слишком много знаешь. Так да или нет? Время, хен, время, — Минхо нетерпеливо докуривает и рассматривает окна больницы, где-то там его хирург, возможно, спасает чью-то жизнь, чтобы после пойти слушать классику. Чан вопросительно смотрит на Хёнджина, тот задумчиво кивает. — Тебе везет. Мы свободны. — Отлично. Скину сейчас его фотку, номер машины и маршрут, — Минхо сбрасывает звонок, не прощаясь, и быстро засовывает руки в карманы. Осенний холод пробирается под кожаную куртку, парализуя легкие. Чан вздыхает — его бездомного кота нужно срочно пристроить в умелые и добрые руки хирурга и спать спокойно. Через несколько часов Хёнджин взволнованно елозит на пассажирском сиденье. Для их миссии Чан даже сел за руль, хотя последние полгода предпочитал пользоваться услугами убера. Хван очень надеялся, что парень не разучился водить и они не сгинут в процессе этой авантюры. — Так, какой у нас план? — Хёнджин буравит взглядом машину перед ними. Некий господин Чхве Субин сейчас спокойно едет на встречу с очаровательным хирургом, не подозревая о дышащих ему в затылок преследователях. А они, так-то на минуточку, уже минут сорок за ним следят. Может меньше. Хёнджин не считал, будучи слишком взволнованным происходящим. — Ты можешь его обольстить и заболтать? — посмеиваясь, отвечает Чан. Он, в отличие от напарника, полностью спокоен, как будто делал это уже миллион раз. — Охуеть, конечно. То есть совсем недавно кто-то безосновательно ревновал и орал, как истеричка, а тут ради личной жизни Минхо можно и моим телом поторговать? Ты точно любишь его больше, чем меня. Я оскорблен, — Хёнджин больно давит пальцем в плечо парня. — Эй, эй, я его дольше знаю. Отвлечь внимание, а не что-то другое, — Чан шипит от легкой боли. — Ладно. Это было просто предложение, но ты против, я понял. Идеи? — Инсценируем аварию? Без жертв только, — Хёнджин пожимает плечами. Машина впереди притормаживает на светофоре. Начинается отсчет. Поток людей устремляется через пешеходный переход. Каждый спешит по своим особенным и не очень делам. — Что? Я много смотрю дорам. — Хммм, — Чан оценивает обстановку на дороге и кивает. Несмотря на вечер, поток машин совсем слабый. Светофор загорается зеленым, автомобиль жертвы отправляется в путь, чтобы в дальнейшем свернуть направо и проследовать по пустынной улице. Чан выруливает следом, отмечая отсутствие каких-либо лишних свидетелей и лишних пострадавших. Впереди маячит очередной светофор. Кажется, звезды им благоволят. — Ты пристегнут? Будь готов. — Бляяять. Ты же не серьезно? А, боже, я умру молодым, — Хёнджин вжимается в кресло и зажмуривается. Тупая идея, тупая идея, он придушит Минхо при встрече. Резко сокращая расстояние, Чан въезжает в остановившийся на новом сигнале светофора автомобиль. Глухой удар сообщает о достигнутой цели. — Обещай навещать меня в тюрьме. — Ни за что. Где-то в концертном зале Кымхо. Минхо грациозно опускается в мягкое кресло, бегло пролистывает программку, а затем как бы невзначай осматривает зал, чтобы остановить взгляд на соседнем месте и удивленно воскликнуть: — Ким Сынмин? Какая невероятная и неожиданная встреча. Вы тоже решили провести вечер в компании классики? — Гос-по-дин Ли, — по слогам проговаривает молодой хирург, вскидывая бровь. Ему следует быть сбитым с толку такой встречей, но он начинает втягиваться в странные стечения обстоятельств жизни. Бывший пациент, уличный спаситель и, возможно, его личный сталкер меньше всего похож на любителя классики, но, черт возьми, он здесь, а его названный кавалер — нет. — Добрый вечер. Меня пригласили, но мой спутник задерживается. Вы один? — Абсолютно. Свободный и одинокий. Мы не перестаем сталкиваться, может это судьба? — парень с волосами цвета темной вишни загадочно улыбается, заставляя кожу Сынмина покрыться мурашками. Тем временем «судьба» стоит на пустом перекрестке и впервые в жизни радуется дотошному молодому офицеру, решившему оформить ДТП по всем правилам и регламентам. Опаздывающий на концерт молодой мужчина отчаянно строчит не первое сообщение с извинениями, в то время как виновники слегка покореженного бампера активно идут навстречу следствию и болтают с офицером о птичках, какой-то кошке, неожиданно выскочившей на дорогу и законе. На часах 19:30. Все идет по плану. Причудливому, но плану.