Гортензии в цвету

— Я хочу ему помочь. Знаю, ему нужна помощь, но я понятия не имею как. Он не хочет ничего слышать о врачах, терапии, — Чан перебирает пальцы, сидя в кресле. Привычный кабинет освещен лучами совсем не греющего душу солнца.

— Мы не играем в спасателей, господин Бан. Вы ведь помните об этом? — девушка напротив спокойно смотрит на беспокойного клиента.

— Да, да. Только я в зоне своей ответственности. Но он важен для меня, и я хочу, чтобы ему стало лучше, как мне. Я возвращаюсь к нормальной жизни и даже лучше и хочу для него того же самого, — Чан проходит по пальцам от большого к мизинцу и обратно, именно сегодня его накрыло этой мыслью и волнением за лучшего друга.

— Вы не можете решать за другого. Это его выбор, а вы делаете свой, — она как всегда серьезна и мила, а еще до боли права.

— Что я могу сделать? — молодой человек поднимает голову и внимательно смотрит в глаза психотерапевта, пытаясь найти там ответы на миллион вопросов.

— Быть рядом, держать за руку, когда нужно, говорить или молчать. На самом деле вы прекрасно знаете, что нужно делать, — в ее глазах цвета янтаря нет ответов, там немая поддержка и привычная мягкая улыбка. — У вас ведь есть мой номер телефона?

Чан кивает. Он обещал себе никогда не звонить.

— В доме была найдена еще одна жертва сексуального насилия. Господин Ким Намджун отрицает свою вину и утверждает, что совершить преступление его сподвигли голоса в голове и жажда чувств. Сторона защиты просит снять все обвинения и настаивает: причинами такого поведения является постханакский синдром. Напомним, господин Ким обвиняется в двойном изнасиловании и организации незаконной оргии на территории Центрального музея. Будем следить за событиями вместе. Далее в эфире «лекарство от Ханахаки-Y: миф или реальность?». Что скажут ведущие врачи? А также премьера дорамы «Наша цветущая юность». Не переключайтесь. Бодрый голос ведущего новостей заполняет пространство светлого зала загородного дома. Чанбин отключает звук на ТВ, давая возможность всем выдохнуть. Компания закадычных друзей собралась вместе ради грандиозной премьеры дорамы Ян Чонина. В свете повышенной распространенности Ханахаки-Y светскую вечеринку было решено перенести в домашний антураж и заменить на пижамные посиделки для самых близких. Откровенно говоря, все были только рады такому решению: Феликс и Джисон наготовили закусок и напитков, исключив алкоголь; Чан, Минхо, Хёнджин и неожиданно согласившийся на приглашение Сынмин украсили дом в тематику Рождества, а Чанбин настроил звук и картинку на новеньком домашнем кинотеатре. Чонин, пропадавший на съемках и давно не видевший друзей, был тронут до глубины души и носился от одного к другому, стараясь узнать все последние новости. Почему болели Минхо и Чан? Хёнджин, о мой бог, где тебя прятал Чанбин столько лет? А как познакомились Сынмин и Минхо? А почему Джисон розовый? И еще миллион вопросов вперемешку с упоительными рассказами со съемок. — Вот им обязательно было перед дорамой выпуск новостей делать?! — Чонин возмущенно ругается, пытаясь окинуть взглядом присутствующих. Но Феликс жестко заставляет его сидеть ровно на пушистом ковре, он уже минут десять пытается заплести нечто интересное в слегка отросших темно-синих локонах айдола. — Не вертись. Я шедевр создаю. — Вплети ему туда мишуру, — Хёнджин тихо смеется, развалившись рядом и наматывая на палец цветной дождик. — Они правда придумали лекарство? — Чанбин убирает лишние вещи и усаживается в кресло. Свой вопрос он адресует единственному законному медику в их компании. Хирург сидит в позе лотоса возле Хёнджина, Феликса и Чонина, перебирает остатки мишуры и периодически перекидывается с ними понятными только им шутками. За скромный кусок вечера эти четверо успели разглядеть друг в друге родственные души и теперь не могли расстаться. — Нет, но общественность как-то надо успокоить, — отвлекаясь от своего занятия, ровным голосом сообщает Сынмин. — Из последнего: только техника извлечения цветов стала намного лучше и диагностика. Удалось установить, что ханахаки — не магическое проклятие и волшебство на уровне Хогвартса, а на прямую связано с работой нейрогуморальной системы. Если говорить простым языком, любовь — базовая потребность человека, которая в норме легко удовлетворяется. Первый гормон, синтезирующийся во время любви — это дофамин, затем уже при взаимности вырабатываются окситоцин, серотонин, эндорфин и другие. Выработка дофамина стимулируется через эффект, назовем его «достижение цели», который всегда присутствует в любви. Вижу цель, хочу цель, добиваюсь взаимности. Как сказал бы Минхо. Все понимающе кивают, Минхо фыркает, отпивая ромашковый чай Чана. Они вдвоем сидят на диване, с которого открывается обзор на всю комнату, и пьют горячий напиток, немножко страдая от отсутствия чего-то покрепче. Тем временем Сынмин продолжает просветительскую лекцию: — Дофамин сигнализирует мозгу, что желаемая цель находится в зоне доступа, и заставляет человека ее достичь. Однако при безответной любви происходит заметная пробуксовка на начальном этапе, то есть, не получая взаимности, человек зависает на выработке дофамина, а высокое его содержание в крови может стать причиной разных патологий. Но в норме дофамин быстро распадается, что не дает человеку сойти с ума или умереть от любви. И тут мы возвращаемся к вирусу Ханахаки-Y, химический состав которого препятствует распадению дофамина, а повышенное длительное его содержание служит благоприятной средой для развития цветов. В итоге чем выше содержание дофамина, тем активнее растут цветы, что становится причиной дыхательной недостаточности, вызванной обструкцией нижних дыхательных путей инородными телами. Интересно, что для человека достаточно всего лишь обняться, чтобы уровень окситоцина возрос. Чем более одинок человек, тем меньше у него окситоцина, тем больше страхов он испытывает без этого гормона нежности. Но когда все хорошо и нежность есть, в процесс тут же включается другой гормон гипоталамуса — вазопрессин, обеспечивающий чувство доверия, мотивирующий на проявления заботы, отвечающий за глубокие, длительные отношения между людьми. В таких условиях цветы выжить не могут, поэтому те, чьи чувства становятся взаимными, быстро идут на поправку, или люди, состоявшие в отношениях, даже при контакте с цветами не подвержены ханахаки. Не буду вдаваться в психологические причины болезни, их там миллион, в детали медицины тоже. Все слишком неустойчиво и сложно, это будет рассказ на пару часов, а у нас дорама скоро. — Сынмин заканчивает свою речь под тихо отъезжающие челюсти присутствующих. Феликс зависает с расческой в руках, задумчиво разглядывая хирурга, ему до ужаса хочется оставить этого парня в их компании навсегда. — Безумно интересно и бееееезумно непонятно, — Чанбин первым нарушает возникшую тишину. — Он такой сексуальный, когда говорит умные речи. Это пробуждает во мне похоть, страсть и нежность. А еще мне нужен окситоцин, срочно, — Минхо спархивает с дивана в сторону Сынмина, тот ловко уворачивается. — Мы не будем обниматься. Не надейся. — Почему нет? Сугубо в медицинских целях, — Минхо не прекращает попыток подползти на четвереньках к парню, пока тот уклончиво скрывается за Хёнджином. — Иди я тебя обниму, хен, — Чонин раскрывает руки для объятия, Минхо раздумывает лишь пару секунд, но в итоге соглашается, просто укладывая свою голову младшему на колени и вытягиваясь на полу. Чонин тут же запускает пальцы в волосы старшего и мягко массирует макушку. Тот довольно улыбается, теперь он готов простить мелкому подставу с безалкогольной вечеринкой. Чан смотрит на всю эту картину, прокручивая мысль с одного из своих терапевтических сеансов, внезапно вторгшуюся в сознание: «Гораздо безопасней представить идеальные отношения с недоступным человеком, чем строить их с тем, кто отвечает взаимностью. Не так ли?». Он переводит взгляд на Джисона и дает себе время рассмотреть черты лица, скрытые под объемным свитером линии тела, движения пальцев по струнам гитары. Хан сосредоточенно хмурит лоб, настраивая инструмент, и что-то бесшумно шепчет одними губами. Чан пытается уловить важную мысль в потоке сознания, вглядываясь в друга: пряди розовых волос сегодня ярче обычного, отливают цветом спелой малины. Он ловит себя на том, что знает слишком много оттенков цветов, а раньше для него существовал лишь разнообразный черный. Возвращаясь мыслями к другу: Джисон из тех, кто всегда найдет слова поддержки, кто не боится рвануть в странные приключения и выходит из них живым, да еще и с пользой. Наполненный энергией и энтузиазмом, он разбирается во всех спектрах музыки и мастерски складывает слова в строчки, передавая невесомый смысл просто и легко. У них на двоих общие идеалы, вкусы и музыкальные пристрастия, о которых они могут говорить безудержно до утра. Чану всегда казалось, что именно с таким человеком можно построить идеальные отношения, ведь он знает о его работе все, разделяет общую боль и радость от жизни и дел. Хан проводит по струнам, заставляя их дрожать под своими пальцами. Чан склоняет голову набок, он ничего не чувствует к нему, кроме благодарности за дружбу. Ценит, уважает, но не испытывает тяги до покалывания на кончиках пальцев. И не испытывал никогда. Образ идеальных отношений явно был не идеален, ведь язык любви Чана — прикосновения и секс. «Гораздо безопасней представить идеальные отношения с недоступным человеком, чем строить их с тем, кто отвечает взаимностью. Не так ли?». Мысль крутится, как заезженная пластинка, рассыпаясь на части под звонкий смех Хёнджина откуда-то слева. Он уже успел перебраться на диван и устроиться под боком у парня с упаковкой попкорна, забавными хвостиками черных волос «а-ля творение имени Ли Феликса» и притягательной родинкой под левым глазом. Не задумываясь, Чан касается губами щеки художника, оставляя на ней легкий поцелуй, после чего засовывает в рот горсть сладко-соленого попкорна. Хёнджин же продолжает над чем-то смеяться, перемигиваясь с Чонином. — Начинается, начинается, — Феликс включает звук, как только на экране появляется заставка премьерной дорамы. Джисон отставляет к стене гитару и уходит к своему парню. Остальные удобно располагаются на своих местах и замолкают. Возможно, Сынмин прав, и всему виной был повышенный дофамин и отсутствие окситоцина, и еще миллион причин, о которых знает лишь его психотерапевт. Чан встряхивает головой, выбрасывая лишние мысли, и устремляет все внимание на сюжет первой серии, важнее которой сейчас в мире ничего нет. Где-то на середине знакомства с непутевыми персонажами истории Минхо одними губами предлагает Чану выйти. Тот взглядом показывает, что никто никуда не выйдет, пока они не узнают все подробности школьной жизни главного героя в лице Чонина. Ли закатывает глаза, но возвращается к просмотру, доживая до финала первой серии, сразу после которого исчезает из компании. Чан находит его на балконе: он стоит в одной футболке с зажатой в зубах сигаретой и спрятанными в карманы джинс руками. По нему вибрацией проходит морозных воздух, а волосы непослушно торчат в разные стороны, будто по Минхо трамвай проехал. Бан Чан набрасывает на друга свою толстовку и встает рядом. Запах сигарет щекочет нос, навевая воспоминания о дурной привычке. — Будешь? — Минхо продевает руки в рукава толстовки и немножко перестает дрожать, в очередной раз делая затяжку. — Я бросил. — Почему? — облако сигаретного дыма вместе с теплом вырывается наружу, в морозную стужу, заставляя Ли заново покрыться мурашками. — Хёнджин предпочитает меня некурящего, — Чан пожимает плечами, а затем ловит руку Минхо. От ледяных пальцев по позвоночнику пробивает дрожь, а от темных кругов под глазами становится жутко. — Ты замерз и тебя трясет. Одевайся теплее. — Это не от холода. Я смыл в унитаз всю пыльцу и не принимаю. Меня ломает как тварь. Безумно хочется кому-нибудь свернуть шею, забыться, напиться, нанюхаться и отключиться, но я знаю, что не хочу так закончить. Остается только курить и мерзнуть, — Минхо старается взглядом с Чаном не встречаться, а просто крепче переплетает их пальцы и с силой сжимает. Глубоко затягивается и медленно выпускает дым на свободу. — Мне нравится Сынмин. У меня к нему тот самый повышенный дофамин. Он увлечен медициной, читает исследования, уверен, ночами точит скальпели, предпочитает рок, а не классику, а еще носит маску аристократа, а на самом деле по-щенячьи улыбается и радуется, когда ему говорят комплименты и пошлости. У него замашки доминанта, любит власть и контроль. — Ты говорил ему пошлости? — Чан встает ближе, плечом к плечу. Ладонь Минхо больше не отдает льдом, а может, он просто свыкся. Они смотрят на верхушки деревьев, продолжая вдыхать никотин. Темное зимнее небо усыпано миллионом звезд, здесь, вдали от шумных улочек Сеула, в тишине пригорода от их яркости на глазах могут выступить слезы. — Я пытался, — Минхо давится смешком, откашливая собственные мысли. — Мне настолько хуево, хен. Ничего не работает. Становится лучше, а потом сбрасывает в бездну. Я устал. Так чертовски устал, устал ничего не желать. Бессмысленная череда бессмысленных дней, и не надо говорить, что в моей жизни есть смысл. Он был: я его чувствовал, когда танцевал и работал. Я любил искусство танца, но вместе с моей другой любовью и эту выкорчевали. Знаешь, без второй я бы смог прожить, без первой схожу с ума. Это глупо, я просто устал и у меня ломка. Забей. Минхо тушит сигарету и свободной рукой натягивает на голову капюшон. Чан в его голосе слышит знакомую боль, она отзывается на уровне легких и возвращает назад во времени. Пальцы сводит болью от стальной хватки Минхо, но отпустить будет значить сдаться. — Вы тут воспаление легких ловите? Нравится вам всякой заразой вместе болеть? — Джисон заглядывает на балкон с чашкой в виде мордочки лисы и пушистом свитере. — Чонин приготовил какао. Оба парня поворачивают головы на звук голоса, и через секунду тишина вечера содрогается от безудержного смеха. Джисон непонимающе смотрит на друзей, ему совсем невдомек, что их «заразой» когда-то был он. — Мы больше не будем, Хани, — сквозь смех пытается проговорить Минхо. Чан уверен в его словах так же, как в том, что звезды сегодня прекрасны.

— Давай пообещаем друг другу, что он никогда не узнает.

— Давай, клятва на мизинчиках нерушима.

— Там вторая серия начинается. Идите быстрее, — слышится приближающийся голос Чанбина, он протискивается к ребятам, смещая Джисона, и активно машет рукой, призывая вернуться внутрь. Компания возвращается в теплый, уютный мир, наполненный смехом и спокойствием. Минхо сбрасывает с себя капюшон, колеблется лишь секунду, прежде чем отпустить чужую руку и после проследовать к дивану, занимая место поближе к Сынмину. Тот спокойно набрасывает на его ноги плед и вручает чашку с какао. Парень морщится напитку, но довольно жмется к хирургу. Ему нужно немного тепла, внутри души все промерзло и покрылось корочкой инея. Чан провожает его взглядом, он хочет сказать: «Все будет в порядке», но ему кажется, слова ничего не стоят. Поэтому он молча берет предназначенную для него чашку и опускается на свою половину дивана, где его встречает заинтересованный взгляд Хёнджина: — Замерз? — Нет, мне тепло, — Чан скользит взглядом по расслабленному парню и отпивает напиток. — Потом обменяетесь нежностями, — Феликс шикает на пару под звук начальных кадров дорамы. — Во второй серии обещают обнаженку. Точнее пресс Чонина в НD-качестве, — Хенджин шепчет так, чтобы было слышно всем собравшимся. — Да лааааадно? Не верю, — раздается столь же тихий шепот Минхо. — Я должен это увидеть. Чан закатывает глаза: как будто они его никогда не видели. Тем не менее переключает внимание на большой экран. Он собирается насладиться этим зрелищем, как и миллионы фанатов по всему миру, а также смущением мелкого, как и все семеро других парней в комнате.

***

— Заболеваемость Ханахаки-Y и число госпитализаций достигло своего максимума. В Сеуле за сутки выявлено 9884 случая заражения и 315 — летального исхода. — Известный рэпер и продюсер Мин Юнги, он же August D, был найден мертвым в собственной студии сегодня утром. На эксклюзивных кадрах видно, что причиной смерти стало удушение цветами азалии, проросшими в грудной клетке. Компания отказывается давать комментарии об объекте безответной любви господина Мина. Поклонники разбиты и опечалены случившейся трагедией. — В провинции Кёнсан обнаружено тело молодой девушки после сексуального насилия. Достаточно быстро удалось установить, что виновником происшествия стал ее бывший молодой человек — господин Кан Тэхён, переживший недавно операцию по удалению цветов Ханахаки-Y. — В связи с нарастающим количеством людей с постханакским синдромом на территории Кореи возросло количество сексуальных преступлений, преступлений особо тяжкого характера и случаев домашнего насилия. Бан Чан откладывает телефон, но через секунду заглядывает обратно. Вчитывается в каждую строчку, пропуская через себя убийства, боль, страдания и панику. Ему кажется, мир сходит с ума, внутри рисуются картины насилия с его участием в главной роли. — Я дома. Пришлось задержаться на фотосессии для журнала. Вместе с интервью они захотели пару кадров и понеслась душа в рай. В новом выпуске я буду невероятно обаятелен и сексуален. Тебе несказанно везет жить со мной под одной крышей и наблюдать такую красоту каждый день. Эй, ты меня слышишь? Я доооома. — А? — Чан отрывается от очередной новостной сводки и непонимающе смотрит на Хёнджина. Он настолько зачитался, что даже не услышал, как тот пришел. На часах почти полночь, а поставленный чайник уже давно остыл. Молодой человек находит себя прислоненным к кухонным шкафчикам в ожидании того самого закипающего инструмента для чаепития. Правда, ставил он его часа два назад, и с того момента все было словно в тумане. — Земля, земля, космос вызывает. Это новости? Что, почему, зачем? — Хван забирает у парня смартфон, вчитывается в интернет-записи, после чего громко фыркает и убирает гаджет на стол. Осуждением в его глазах буквально можно прожечь дыру в Чане. — Я решил почитать про тот случай с Ким Намджуном и увлекся. Мне кажется, я тоже мог причинить кому-нибудь вред во времена своих сомнительных связей и безграничного секса. Тогда, когда… — Чан запинается, трет рукой шею и выдыхает: — Ты понял. — До того, как я занял почетное место главного любовника и элитной проститутки в твоей душе и твоем теле? — Хёнджин складывает руки на груди и приподнимает бровь. Он похож сейчас на недовольного босса компании в своем черном костюме от Ив Сен-Лоран, только лишь майка с глубоким вырезом цвета шампань выдает в нем свободную творческую натуру. — До того, как терапия стала работать. Знаешь, я поймал себя на мысли, что мог тебе навредить. Я был немного эгоистичным и сумасшедшим, — Чан делает вид, что очень увлечен своими ногтями, пока признается в своих переживаниях. Забавно. Они договорились быть честными друг с другом еще в самом начале этих неоднозначных взаимовыгодных отношений. Так было проще, и создавалась какая-то естественная среда понимания. Никто никому ничего не был должен, а о своих желаниях, потребностях и прочих глупостях всегда можно было сказать языком и быть услышанным. Чан находил это сильно странным и непривычным для себя, а Хёнджин — нормальным и адекватным поведением взрослых людей. — Не был. Все с тобой в порядке, было и есть. Думаешь, я бы позволил себе навредить? Серьезно, я? — Хван разводит руками, указывая на свое тело. — При малейшем чувстве опасности и дискомфорта я бы все прекратил, а ты бы получил запрет на приближение ко мне на уровне закона. — Я просто… — Чан чувствует себя слегка утомленным и перегруженным информацией. — Начитался новостей, — заканчивает за него Хёнджин. — Да, — соглашается Чан и тихо добавляет: — Правда уйдешь, если станет не по себе? — Я здесь, пока мне интересно и комфортно. Уйду, когда перестанет быть ценным и увлекательным. Это никогда не было проблемой. Ты же знаешь. — Знаю, — он правда знает. За эти месяцы Чан неплохо узнал Хёнджина. Тот действительно жил по принципу интереса, ему было трудно делать что-то, что не доставляло удовольствия и не зажигало в нем желание действовать и жить. Он старательно убирал скучные для себя проекты, отживших людей и быстро переключался на что-то новое. С другой стороны, он хранил удивительную верность всему тому, что по-настоящему западало в душу. — Ужинать будешь? — Не-а, предложение другое. Я тут заглянул в свой волшебный календарь и заметил интересную вещь. У кого-то… — Хёнджин многозначительно тыкает пальцем в грудь Чана, — воздержание закончилось еще неделю назад, и если тебе не прописали продолжение курса, то я не понимаю, почему мы до сих пор не открыли шампанское и не перешли от нашей очень долгой прелюдии к самой сути? — Хмхм, я, я, — Чан слегка заикается от неожиданного перехода беседы. Он прекрасно помнил дату отмены воздержания и уже неделю как мог вернуться к активной половой жизни, но слишком сильно волновался. Трепет внутри был соизмерим с чувством легкого предвкушения и беспокойства от встречи с семьей после долгой разлуки или перед тем, как сесть снова за руль после лишения прав, — не знаю, не был уверен, захочешь ты или нет, и вдруг мне разонравилось? Или я разучился? И...и...Чего ты улыбаешься так? — Ты таааак любишь все подвергать анализу и много думать. Вообще-то, учитывая события в мире и неопределенность будущего, нам не стоит терять ни минуты жизни. Поэтому наслаждайся моментом и возможностью заниматься сексом с охуенно востребованным художником и моделью, — Хёнджин снимает пиджак, эффектно отбрасывая его в сторону, и вплотную подходит к парню, заставляя сильнее облокотиться на кухонную мебель. — Да, да, я уже понял, ты нарасхват, — Чан обнимает его за талию, приятно осознавая собственную исключительность и вседозволенность. Хёнджин прижимается к нему всем телом, настойчиво целуя в шею и давая понять, что он тоже два месяца держал целибат. Бан Чан скользит руками по плечам парня и затем надавливает на них, указывая путь вниз и сопровождая свои действия коротким, но весомым: «А теперь на колени». Хёнджин смеется и опускается на колени, успевая предварительно вытащить из кухонного ящика стола тюбик со смазкой. Чан удивленно приподнимает бровь. — У нас что, она вместе с ложками хранится? — Я тобой поражаюсь, как можно было за два месяца забыть? Это ящик с формами для выпечки! До сих пор не понимаю, зачем они тебе. Типа, ты ни разу не кулинар. — Хёнджин, не отвлекайся, — Чан нежно, но требовательно проводит большим пальцем по губам парня, оттягивая нижнюю и заставляя того слегка приоткрыть рот. Хёнджин быстро движет языком, касаясь им чужого пальца. Он смотрит снизу вверх каким-то неподдельно вожделенным взглядом. Чан пропускает удар сердца, резкий и стучащий о грудную клетку, хотя нет, это вовсе не сердце, а набухающий от возбуждения член стучится о ширинку брюк. Хван опускает взгляд, удобнее располагаясь на полу кухни и выдавливая капли смазки себе на руки. Чан хищно наблюдает за его манипуляциями, не забывая при этом расстегнуть ширинку и быстро стянуть до бедер боксеры и брюки. Он проводит рукой по собственному члену, наблюдая за самым идеальным видом — коленопреклоненным художником. Тот самодовольно пожимает плечами и перехватывает инициативу на себя, легким движением руки наносит смазку на такой родной и любимый член, обхватывает ствол и начинает медленно двигаться вверх-вниз, другой рукой пробегая по яичкам. Чан делает глубокий вдох и хватается за бортики столешницы по обе стороны от себя. Они дают друг другу время. Хёнджин действует медленно, растягивая удовольствие, слегка касаясь губами члена, дразняще водит языком, покрывая поцелуями, а после уходит в полное погружение. Чан плавится от бережно-плавных игр, на очередном движении нервы не выдерживают, он наматывает на кулак волосы партнера и заставляет его заглатывать глубже, резче, быстрее. Это гребаный сон наяву. Два месяца без — кромешная тьма, а сейчас влажные губы на его члене — долгожданный рассвет. Парень на коленях довольно стонет, хватаясь ладонями за чужие бедра. Хёнджин больше не контролирует темп, успевая лишь не забывать дышать и глубоко принимать. Чан сильнее тянет за волосы, наслаждаясь звуком восхитительного поскуливания, отмечая, как губы, растягивающиеся вокруг его члена, выглядят одновременно непристойно и чертовски идеально. Он почти готов поклясться, что в темном, затуманенном возбуждением, взгляде Хёнджина читается знание собственной власти. Охуенно востребованный художник сейчас стоит на коленях не по причине подчинения и покорности чужим прихотям — его на это толкает собственное громкое «хочу». Двигаясь бедрами вперед, наращивая темп и с упоением терзая рот горячо обожаемого парня, Чан молится, чтобы это «хочу» длилось до скончания веков. Наслаждение и осознание близкого оргазма стучат в отголосках сознания и проходят по всему телу. — Я так чертовски скоро, — хрипло шепчет Чан, в ответ получая кивок и стопроцентное согласие. Бан Чан с рычащим стоном изливается в глотку парня, не отрывая от него взгляда и наблюдая, как тот прикрывает глаза от блаженства. После опускается на уровень Хёнджина и затягивает его в поцелуй, ощущая на губах собственную сперму и чувство полного кайфа. Хван отодвигается от любовника, быстро моргает, сбрасывая с себя пелену наслаждения, и шепчет: — Я до боли возбужден, тебе нужно срочно решить эту проблему. — Можешь быть сверху в качестве исключения. — Бляяять. Мы точно откроем шампанское сегодня. Чан смеется, решая для себя, что Хёнджин сам похож на то самое шампанское, такой же игристый, яркий, шипучий и вызывающий приятное головокружение. А еще, что он не дурак отказываться от секса со столь востребованной персоной и неважно, кто из них сверху.

***

Умиротворенные, спокойные черты лица, растрепанные черные волосы, припухшие после яростных поцелуев губы, родинка под левым глазом. Завораживающе. Спящий Хёнджин был не менее прекрасен, чем бодрствующий: раскинувшись по периметру всей кровати, он выглядел полноценным хозяином комнаты, а не временным ее гостем. Ощущение пугающее, но не нарушающее душевного покоя. Чан улыбнулся сам себе, отмирая. Все это время он стоял посреди комнаты в одних боксерах и залипал на художнике, после подобрал с пола бокал с недопитым шампанским и выпил залпом. Его нехватка тактильности и оргазмов была полностью восполнена, но самым интересным было другое: он чувствовал, что это не был секс ради эмоций и чувств, это был секс ради секса с Хёнджином. От осознания данного факта внутри все искрилось и рождало желание пританцовывать, восторженно подпрыгивать до луны и обратно. Чан тихо проходит в сторону ванной комнаты, попутно открывая смартфон. Дисплей встречает его непрочитанными сообщениями от Чанбина, Джисона, Дэхён и сестры. Рабочие моменты, смешные картинки и поэмы о личной жизни — Чан посмеивается, включая воду. На часах половина восьмого утра, холодные струи воды смывают внутренний жар и следы празднования отмены воздержания. Парень мурлычет себе под нос только что выдуманный мотив, когда запоздалая мысль врывается в сознание: ни одного сообщения от Минхо. Чан резко выключает воду. Последний раз они разговаривали сутки назад — для них это странно. Все месяцы они общались на каждодневной основе и стабильно с периодичностью в несколько часов заваливали чаты друг друга сообщениями. За пару секунд выскакивает из ванны, не удосуживаясь одеться, бросается к телефону, в череде многочисленных сообщений и рабочих чатов наконец-то находит короткое: «Ключи от Maybach на полке. Клюшка в багажнике. Можешь оставить себе». Блять. Отправлено 3 минуты назад. Бан Чан звонит лучшему другу и наталкивается на раздражающее «абонент недоступен». Чертов кот сто процентов что-то учудил, иначе зачем оставлять свою крошку ему? Как можно отправить сообщение и отключить связь? Он успокаивает себя тем, что Минхо напился и оригинальничает, а может у него банально сел телефон, ведь аккумулятор у айфонов кошмарно слабый. Неприятное чувство поднимается в груди и заставляет одеться, заказать Uber и сбежать по лестнице вниз на улицу. За короткие 3 минуты 13 секунд Чан успевает отругать себя за мнительность, перебрать все возможные варианты событий, дозвониться до Чанбина и упросить его тоже поехать к Минхо домой. На задворках сознания скребет тихое «что-то случилось», и распаляется пожар надежды, что парень не ищет приключений ранним утром на улочках Сеула. Чан закатывает глаза, пока машина мчится через дворы в сторону нужного дома. Они живут всего в получасе езды друг от друга. Желудок скручивает от волнения, а красная лампочка беды мигает где-то на уровне солнечного сплетения. Последний раз, когда Минхо не выходил на связь — его позже нашли умирающим от ханахаки. Чан трясет головой — его лучший друг настоящий засранец, умеющий привлечь к себе внимание самым неожиданным образом. Машина тормозит у знакомой парадной, молодой человек влетает в дом, накрученный собственными мыслями, проклиная тот факт, что нужно проехать еще 26 этажей на лифте. Он думает, будет забавно, если тревога не обоснована и ключи от машины ему достались за годы дружбы. Пока на экране сменяются этажи один за другим, Чан вспоминает, как на первом курсе познакомился с Минхо. Первая встреча на типичной вечеринке первокурсников закончилась для них одинаковой мыслью: ни за что не буду дружить с этим придурком. Бан Чан терпеть не мог вылизанных богатых наследников с лицом «вы мне все должны», а Минхо ненавидел слишком громких и общительных. Естественно через два месяца они уже жили в одной квартире и называли друг друга братьями: один на деле оказался бунтующим против родителей танцором, желающим всего достичь самостоятельно, а другой не задавал лишних вопросов и умел комфортно молчать. 10, 11, 13 — этажи сменяются, как и эпизоды их дружбы в мысленном проекторе Чана. На втором курсе Минхо уехал на два года стажироваться в США, а Чан тем временем обзавелся Джисоном и Чанбином. Они теряли связь друг с другом на месяцы, а потом наверстывали упущенное долгими переписками в ночи. 16, 18, 20. Вернувшись, Ли стал частью компании друзей или, как он любил говорить, это они все стали частью их с Чаном компании, а вовсе не наоборот. Минхо был младшим сыном одной очень и очень богатой семьи. Тот самый наследник, который вряд ли встанет во главе компании и волен делать, что душе угодно. Душе его родителей — так они думали, борясь с вечным сопротивлением сына, бунтарским духом и творческой натурой, пока не сдались. Чан уверен, сейчас они бы все отдали за возвращение Минхо к его самостоятельной бурной жизни, наполненной танцами. 23, 24, 25. Еще он отличался любовью к каждой несчастной твари на планете. Однажды Чан всю ночь ползал с ним по темным, грязным подворотням Сеула в поисках бездомного кота, спасителем которого его друг решил стать. Табло с надписью «26 этаж» вырывает из мыслей и сталкивает с реальностью. Квартира встречает звуками музыки из «Унесенные призраками» и идеальным порядком. Ключи от Maybach правда лежат на небольшой полке при входе, а запущенный в работу виниловый проигрыватель намекает на присутствие хозяина дома. Бан Чан возвращает себе хладнокровие и спокойно заглядывает в каждую комнату, двигаясь по направлению к ванной комнате. Улавливая запах сигаретного дыма, он делает вывод о верности выбранного пути. На секунду замирает у двери, стараясь не думать о том, что может там обнаружить, и резко распахивает. Глухой удар дверной ручки об стену согласуется с внутренним чувством падения в шахту лифта. Дыхание перехватывает от представшей картины: на полу, прислонившись спиной к ванне, посреди осколков разбитого зеркала полусидит Минхо. Растекшаяся лужа крови на кафеле стимулирует выброс адреналина у Чана и проясняет сознание. Он подходит к парню и садится перед ним на корточки. — Я порезался, — Минхо поднимает отстраненный взгляд и кривится от боли, пытаясь поднять руку. К запястью небрежно приложено полотенце, уже успевшее пропитаться кровью. Чан замечает кусок стекла рядом с бедром друга и фыркает. Придурок. Требуется минута, чтобы найти бинт, и целая, как ему кажется, вечность, чтобы отмотать от него нужный кусок. — Ходил на Хондэ, там ребята так круто танцевали, столько страсти. Восхищает. А знаешь, где я должен был быть сегодня? — голос звучит монотонно-равнодушно и обреченно-бесцветно. — Не на Хондэ, а в Японии — открывать фестиваль Каёко, но у нас что? Пандемия! А у меня что? Постханахаки. Ай! Лицо Минхо искажается болью, когда Чан с силой закручивает бинт. В этот момент в дверях появляется Чанбин. — Блять. Серьезно? Он живой? — в атмосфере ванной комнаты он звучит слишком громко и живо. — Ты придурок, вены вскрыть решил? А что так неудачно? — Чанбин кричит отчаянно на парня на полу. — Рехнулся? Почему это каждый раз ты? Я звоню Сынмину, нам нужен врач и психиатр в идеале. — Да, позвони. Скажи, мы приедем к нему в больницу сейчас, — Чан кивает, заканчивая перевязывать запястья танцора от бога и придурка по жизни. Сердце больше не стучит от волнения, рой беспокойных мыслей утих, оставляя вместо себя простую ясность и четкий план действий. Пока Чанбин звонит единственному знакомому медику, Чан сидит рядом на полу с лучшим другом и благодарит звезды за то, что порез беспечно неумелый и недостаточно глубокий. Наверное, Дэхён чувствовала себя так же, когда нашла его гуляющим по крыше компании когда-то. Бумеранг от Вселенной. В ванной комнате нечем дышать, на кафеле застыли размытые капли крови. Минхо в это время через силу вытаскивает откуда-то из кармана сигарету и просит Чана прикурить. Только он может курить, будучи на полпути на тот свет. — Здесь, — Минхо тыкает в грудь Чана пальцем, с усилием затягиваясь как в последний раз, — что-то сломалось. Часики встали. Тик-так. Тик-так. Механизм разлетается на шарики. Сломалось. Отведи меня к мастеру, ты знаешь такого часовщика. Меня надо починить, — он выдыхает дым, во взгляде тупая боль и не верящая ни во что отчаянность. Чан вынимает сигарету из пальцев Минхо и тушит о кроваво-белый кафель. — Отведу, кот. Минхо слабо ухмыляется, закрывая глаза. Чанбин сжимает плечо Чана, давая понять, что он рядом и они вытащат этого идиота с того света, а потом сами прикопают где-нибудь на заднем дворе загородного дома Чонина. В отделении неотложной помощи их встречает Сынмин, собранный и абсолютно холодный. Он забирает на свое попечение разбитого вдребезги парня и обещает залатать, откапать и позвонить позже. Спустя время, расставшись с Чанбином на парковке больницы, Чан хочет курить, запивать никотин американо и кричать. Он вдруг понимает, насколько сильно жизнь похожа на причудливый калейдоскоп: вот его накрывает эйфория, счастье и покой от охуенного секса и близости с Хёнджином, а вот он уже на грани от вероятности потери лучшего друга. Если смешать все краски, они станут серыми. Если смешать цветные камешки, они дадут уникальный узор. Чан сдавленно смеется от собственных мыслей — гребаная жизнь не останавливается ни на секунду, самым неожиданным образом выводя на эмоции. Предохранители слетают, он хочет говорить обо всем на свете, а главное, о буре чувств и мыслей внутри. Ему нужно навести порядок. Курить больше не хочется. Вместо этого дрожащими пальцами он набирает номер, находя десять утра в воскресенье самым подходящим временем для нарушения данного когда-то себе обещания.

— Я вас слушаю, господин Бан

— Хорошо, потому что мне есть что сказать.