догоревшее

и если… …после смерти тебя разберут на цитаты — в самом деле, какой в это смысл вложили? сколько книг ты собрал, сколько книг прочитал ты — так случалось со всеми: своими, чужими. на том свете не будет ни слов, ни иллюзий, ни забытых друзей, воскрешенных случайно. может, именно так выбиваются в люди — уходя через окна глухими ночами? после смерти, проснувшись, ты встанешь напротив — без лица, без молитвы, запаянной в связки. наши перья всегда окропляются кровью — только кровь проливать здесь никто не обязан. и ты пишешь. пытаешься снова и снова, и выходит неверно, выходит иначе. кто бы знал, что, венец не примерив терновый, ничего твои мысли в итоге не значат. * …после смерти тебя прочитают потомки, раз ты все же наследство решаешь оставить; вот твой почерк — кривой, угловатый и тонкий, и ты льешь свои слезы одними стихами, только дети смеются: в безумии этом то ли буквы на белых листах перепутал, то ли просто пытался исправить куплеты — на страницах сплошные словесные путы. только дети смеются. ты смотришь открыто из-под блика стекла в это вечное детство, пока давят на голову доски и плиты; все, что мог, ты закончил, ты выписал, сделал, и, наверное, с каждым такое случалось: попытался сказать — отчего-то не вышло. а потом замолчал, замолчал, замолчал же? дети плачут, читают, становятся выше. * …ты забудешь о том, для чего тебе ручка. ты забудешь, зачем считал строки и слоги. ты забудешь, хотел ли когда-то быть лучшим, ты забудешь, хотел ли когда-то быть строгим, ты забудешь все буквы — не так их и много; ты забудешь все звуки — не так их и мало. и в слова свои мысли облечь вдруг не сможешь, и забудешь, как выглядит нынче бумага. это вовсе не страшно: пропасть, раствориться, перестать вспоминать дорогие минуты, наблюдать, как меняются страны и лица, как все яркое блекнет, становится мутным. если вдруг ты забудешь. проснешься и станешь опустевшим и чистым, погрязшим в тумане — это вовсе не страшно. ни капли не страшно. ты ведь сам есть по сути воспоминание.