догоревшее

Горечь будильника. Блядский кофе. Блядское это все. Я так мечтала окончить колледж, думая, что спасет, думая, будет немного легче. Вывод опять горчит: Время не лечит. Тоска не лечит. Лечат всегда врачи. Слово за словом тянуть клещами, прятаться в воротник. Я не даю себе обещаний, просто считаю дни. Сколько еще остановок, линий, пробок, гудков машин? Сделать бы этих людей своими. Так все и запиши. Дети поют через стенку Курта. Выход всегда простой. Осень, топчась по намокшим курткам, ногами встает на стол. Солнце заглядывает за раму, и плачет, и говорит: «Нет, не убил. Несомненно, ранил. Ходим на раз-два-три». Лезу на крышу. Печати в ящик. Дверь, как всегда, на ключ. Кажется, вывод предельно ясен — я высоты боюсь. Хмурится небо, стоит трамвайчик, вырванный из сетей. Утром прохожие все же ярче — дело не в красоте. Волга бушует, деревьев кроны рвутся узнать асфальт, что ж ты, украденный, окрыленный, перед машиной встал? Запах самбуки впитался в кожу, день проглотил живьем. Может быть, если грызет тревожность, жизнь — это не твое? Жить — что бежать по глубоким лужам, вздрагивать от звонков, плакать: сегодня ты был ей нужен, завтра ты был таков; слушать, как поезд, вгрызаясь в рельсы, мчится и говорит: «Нет, не убил. Нас с тобой все меньше. Прячься на раз-два-три». Господи, суньте будильник в ящик. Хватит дышать в плечо. Я научилась играть блестяще в «холодно-горячо». Я научилась теряться в сутках, записях, этажах. Это так просто, так просто, сука, как на рычаг нажать, господи, сделайте что угодно, город пора встряхнуть, осень, подкручивая погоду, макушкой стоит в дыму, где-то за стенкой смеются дети. Господи, заходи. Я покажу, как мы совесть делим. Худшее впереди.