догоревшее

он останавливается в подъезде однажды ночью, похожий на призрак взрослого человека. таким, как он, нелепым и обесточенным, как правило, жить так дальше совсем не хочется. поэтому он идет и находит реку, садится у самой кромки воды и думает, как же вышло, что тени новые, тени старые приходят за ним на кухню, в чулан, на крышу, становятся все темнее, сильнее, выше, и до сих пор не почувствовали усталости. река качает волнами от чьих-то рук, хвостов, размокших одежд, отслоившейся кожи, шепчет ему: «иди и узнай, мой друг, сыграй с нами в эту маленькую игру, давай вместе мы эти мысли все изничтожим». а он не слушает, только вплетает пальцы в косу прибрежную, размышляет о налогах, скидочных картах, вине по акции, и тени смотрят на него с нерастраченной нежностью, гладят по голове невесомо и бережно, пока воды реки умоляют его остаться. из него призрак взрослого человека не выходит никак изгнать: он не помнит, что слышал лес, он не видит мавок, не замечает красную шубу в снежной пустыне в полночь, он не знает, на что похож номерной знак на той-самой-машине, и как все вернуть назад; но он очень хочет все это вспомнить. и поэтому тени без устали ходят за ним след в след, и поэтому вода просит его подойти поближе, ибо нет ничего приятней, чем дать земле забрать человека, погрязшего в взрослом зле, и понять, что он давно этим злом не дышит. ибо нет ничего приятней, чем однажды в подъезд шагнуть лишь затем, чтобы паспорт и проездной разорвать на части. тени идут к человеку и о прошлом шепчут ему, и лампочки погружают квартал во тьму, и вода заливает ступени подъезда, чтоб попрощаться.