догоревшее

я хотела бы проснуться и понять, что все это было ночным кошмаром. все хорошо в стране, в школах спокойно могут учиться дети. я снова маленькая. я снова такая маленькая, я могу задать любой вопрос — и мне на него ответят. не было никакой весны двадцатого и семнадцатого, не было никаких мигалок на площади революции. я спокойна как черт. я перестала дышать, целовать, волноваться, я бы хотела проснуться. не было никакой работы и никаких счетов, не было мыслей сломать что-нибудь, пока тебя саму не переломало. никто не пек днерожденный торт, ведь какой без рождения торт? я еще маленькая. я еще маленькая. я ма… черные дыры в сознании и в бюджете. не было никакого полета в космос, выдуманного чьей-то нечаянной жертвой на алтаре перепутанного наркоза. не было теплого бока под тиком пальцев, не было сердца, затихшего между всхлипов, не было кухни, зала, балкона, спальни, не было поводка, набережной и липок, не было шести утра и дождя по битому подоконнику, не было костного хруста в пролете лестницы. не было родившихся — значит, не было и покойников. не было веревок — и никаких повесившихся. не было игл, не было двадцать второго двенадцатого двадцатого, не было самолетов, не было поездов. не было игр в прятки. и все было бы в порядке, просто не повезло. не было личного, огрызков, вырванных из контекста, не было общего, отчужденного, расплевавшегося. люди постоянно случаются, но не с теми. я хочу проснуться, да лишь бы не с ними в одной кровати. не было ничего. по сути, это один затянувшийся сахарный страшный сон, мы все-таки просыпаемся, нам всем шесть, мы выбираем наш первый ранец. в черепной коробке слышится тоненький голосок: сегодня раненый, завтра ранивший. завтра, которого не случится, ранивший. мы проснемся, и вы пойдете, а я останусь стоять тут, путая даты и лица, перечисляя в надежде, что это кому-то нужно. а когда все это опять придет, а когда все эти опять придут, самое страшное и больное криком рванется из нас наружу.