Стук сердца моего

      Кэйе одиннадцать. Точнее, не совсем. Ему исполнится одиннадцать ровно через две с половиной минуты. Он лежит один в спальне на винокурне. В своей спальне. Всё ещё непривычно, но приходится напоминать себе — это теперь его спальня. Его семья. Его новый дом. Крепус постоянно повторяет, что ему просто нужно время, ведь он здесь ещё не так много месяцев, а так Кэйа привыкнет, обязательно, и всё наладится. Кэйе кажется, он не привыкнет никогда. Кэйа знает, что не наладится. Знает, что не просто потерялся, знает, что никто его не ищет. Что отец не придёт, и что эта семья ему тоже настоящей никогда не станет. Потому что нельзя. Потому что им нельзя знать, кто он такой.       Кэйа лежит на кровати, откинув одеяло, и глядит в потолок. На языке горько-горько. Ему казалось, что он сильный и справляется — всё же уже не маленький. Но сейчас почему-то особенно тяжело. Наверное, потому что ещё минута, и наступит день его рождения. Первый вдали от дома. И далеко не последний. Он нервно сжимает одеяло в кулаке и поворачивает голову в сторону часов на комоде. Секундная стрелка ползёт очень медленно. Честно говоря, Кэйа не знает, чего он ждёт. Явно не наступления праздника. Какой тут праздник. Скорее рубежа. Эдакой последней печати, которая точно скажет: всё, ты тут, это точно происходит, ты точно не дома. Ты точно один. Совсем один. Чужак, которому уже нигде не найдётся места.       Стрелка подползает к двенадцати. Кэйа отсчитывает последние секунды. Пять. Четыре. Он жмурится, словно это может задержать время. Три. Два. Не выдерживает и открывает глаза. Один. Стрелки дружно перескакивают на двенадцать — и в ту же секунду, даже, пожалуй, на какое-то мгновение ранее, раздаётся стук в дверь.       Кэйа едва не подпрыгивает. Оборачивается на неё неуверенно и совершенно сбито с толку. Пару раз хлопает глазами, не слишком доверяя своим ушам — может, просто воображение разыгралось? Кто станет стучаться к нему в полночь, все уже давным-давно спят. Но стук повторяется снова. Чуть громче и уверенней. Кэйа садится. Ладно, не показалось, но он всё равно ничего не понимает. Может что-то случилось? Но тогда бы, наверное, не стали стучаться — сразу бы вошли и…       Стучат в третий раз, и Кэйа наконец спускает ноги с кровати и идёт к двери. Открывает осторожно, лишь наполовину — и сталкивается взглядами с Дилюком, новым названным братом, стоящим по ту сторону. Замирает удивлённо, окончательно сбитый с толку. А тот лишь капельку неловко ойкает и спешно опускает руку, которую уже занёс, чтобы постучаться в четвёртый раз.       — Разбудил? — взволнованно спрашивает он вместо объяснений.       Кэйа только отрицательно мотает головой, всё ещё ничего не понимая. Во второй руке у Дилюка небольшой прямоугольный свёрток в красивой бумаге. Он прижимает его к груди.       — Хорошо. Ты прости, я не подумал… Точнее подумал, но решил, раз день рождения, ты наверное не будешь спать, я вот никогда не могу уснуть перед своим и…       Где-то в глубине винокурни раздаётся приглушённый кашель. Оба мальчика синхронно вздрагивают, и Дилюк опасливо оглядывается через плечо. А затем снова глядит на Кэйю. Улыбается чуть виновато и кивает на дверь:       — Пустишь?       Кэйа всё ещё поражённо молчит, но неуверенно кивает и делает шаг в сторону, пропуская Дилюка в комнату. Тот кивает в ответ с благодарной улыбкой и быстро шмыгает внутрь. Кэйа прикрывает за ним дверь и разворачивается, всё ещё не до конца уверенный, что именно происходит.       — Отец не велел к тебе ходить. А я прокрался всё равно, — наконец поясняет хоть что-то Дилюк. — Не выдавай меня, ладно?       Кэйа неуверенно кивает, глядя на него во все глаза.       — Просто он велел ждать до утра, но он просто не понимает. Ну как тут ждать, — тараторит взволнованным полушёпотом Дилюк. — Даже я уже извёлся. Пять минут у твоей комнаты топчусь, а ты, наверное, и вовсе… Ты же стал старше на целый год и это всегда так… волнительно. И я хотел первым тебя поздравить. А ещё мы с тобой наконец ровесники, — воодушевлённо выдыхает он, непроизвольно делая шаг ближе к Кэйе.       Тот рефлекторно на этот самый шаг отступает. Упирается спиной в дверь. Дилюк ойкает.       — Прости, пожалуйста, — тут же извиняется он и сам скорее отступает на шаг назад. — Я, наверное, слишком напираю. Мне говорили… Ты… — он неуверенно оглядывается. — Давай присядем? — осторожно спрашивает он, бросая взгляд на кровать.       Кэйа снова кивает, всё так же растерянно, и идёт вслед за просиявшим Дилюком, чтобы вместе присесть на краешек кровати. Дилюк садится аккуратно и так же аккуратно кладёт свой сверток на колени. Кэйа усаживается вполоборота и подтягивает одну коленку к груди. Он всё ещё до ужаса растерян. Конечно, он понял, что Дилюк пришёл его поздравлять. Но всё ещё не может понять почему. Зачем так заморачиваться. Почему ему вообще не безразличен этот день. В смысле, Кэйа уже привык к этому пламенному мальчишке за эти полгода, конечно. К его неуёмному энтузиазму, восторженному взгляду и яркой улыбке. Даже привык называть его братом, хотя слово с языка всё ещё скатывается неохотно. Но это ведь всё не взаправду — Кэйа уверен, Дилюк чувствует, что Кэйе здесь не место, и Кэйа сам тоже это чувствует. И вот это поздравление как-то не вяжется с представлениями Кэйи о собственном будущем.       А Дилюк улыбается искренне и лучисто, прочищает горло и как можно более деловито произносит:       — Уважаемый господин Кэйа, примите мои сердечные поздравления с вашим одиннадцатилетием. Не каждый день молодому человеку исполняется такая важная цифра. Желаю успехов во всех ваших начинаниях, и пусть великий Барбатос дарует вам свободную жизнь без забот, — декламирует он, крайне довольный собой. А потом глядит на совершенно потерянного Кэйю и усмехается: — Да ладно, шучу я. Вот, это тебе. С днём рождения! — он протягивает Кэйе свёрток со своих колен, и в его алых глазах плещется радостное предвкушение.       Кэйа переводит свой потерянный взгляд на этот самый подарок. Потом нерешительно протягивает руку и забирает к себе. Тоже укладывает на колени, смотрит будто не знает, что с ним делать.       — Открывай, — подсказывает Дилюк. — Я сам заворачивал, так что вышло не слишком ровно… — сконфуженно добавляет он.       Кэйа готов поспорить с этим утверждением. Бумага — алая, как волосы дарителя, с золотым теснением — прилегает к тому, что внутри, почти идеально, каждый уголочек загнут бережно и правильно. Ничего не торчит и не топорщится. Видно, что Дилюк старался. Кэйе кажется, он теряется ещё сильней, хотя дальше вроде уже некуда. Он аккуратно поворачивает подарок к себе ребром и бережно тянет за первый уголок, стараясь ничего не повредить. Дилюк нетерпеливо ёрзает на месте:       — Да просто рви, ничего страшного, — говорит он и уже тянет руку, чтобы помочь.       Но Кэйа чуть отодвигается от него и отрицательно мотает головой. Дилюк хмыкает, послушно кладёт руки обратно себе на колени и нетерпеливо сцепляет их в замок. Но ждёт и больше не лезет. Кэйа возвращает своё внимание к подарку, продолжает разворачивать его методично и бережно.       Наконец отлипает самый последний уголок — бумага с шуршанием соскальзывает на пол, оседая на нём пятном золотистой лавы. В руках у Кэйи остаётся — ожидаемо — книга, он уже успел догадаться по форме свёртка. Но то какая это книга… немножко бьёт под дых.       — «Легенды и сказания Тейвата», — радостно выдыхает Дилюк, глядя на обложку и оттого не замечая реакции именинника. — Моя любимая. Я подумал, тебе будет в самый раз — ты ведь почти ничего из этого не знаешь, а они интересные жуть. Получается, даже совместишь приятное с полезным и…       И эти слова добивают Кэйю окончательно. Верно. Он чужой. В чужом мире. И теперь ему читать чужие сказания. Чужие легенды. Учить чужую историю. В чужой стране. В чужом доме. Всё, что он когда-либо знал, теперь далеко. Все его легенды и сказания — тайна за семью замками, о которой даже заикаться нельзя. Горечь на языке становится невыносимой. Слёзы сами начинают катиться из глаз.       Дилюк испуганно охает:       — Кэйа, ты чего… Прости, я не хотел… Тебе не нравится? Я тебе что-нибудь другое подарю. Что угодно, всё что захочешь… — бормочет он, нерешительно протягивая к нему руки.       Кэйа мотает головой, не имея возможности и не смея ответить, что дело не в подарке. Он смотрит на книгу в своих руках, но видит лишь размытое мутное пятно. Всхлипы сами рвутся из груди и, кажется, выплёскивают наружу всё то отчаяние, что бродило за ним тенью весь день. Он один, совсем один. Дома больше нет. Отца больше нет. Ему одиннадцать, у него день рождения, а он совсем…       Кэйа переводит взгляд на Дилюка и вдруг понимает, что нет. Не один. Да, он всё ещё в чужой стране, и всё это не совсем взаправду. Но он не один. Дилюк тут. Сидит рядом. Прибежал поздравлять поперек запрета отца, потому что хотел порадовать. Подарок принёс. И, кажется, правда волнуется. Кэйа не понимает. Ничего не понимает. Ни Дилюка, ни себя, ни того, как всё это вяжется с его миссией и долгом. Но в груди свербит и почему-то страшно хочется обнять этого огненного мальчишку за то, что пришёл.       Кэйа тянется к нему навстречу и неловко повисает у него на шее, продолжая всхлипывать. Тот охает и кое-как, так же неловко обнимает его в ответ. Пытается погладить то ли по спине, то ли по волосам — наверняка краснеет, Кэйа уже успел запомнить, что он вспыхивает от любой мелочи. От этого почему-то в груди становится тепло, хоть слезы всё ещё катятся градом.       — Кэйа, — мягко и тоже капельку надломлено зовёт Дилюк. — Ну чего ты?..       Кэйа мотает головой, жмётся к нему крепче и бормочет в воротник его ночной рубашки:       — Спасибо за подарок.