Стук сердца моего

      Кэйе двадцать два. Точнее, не совсем. Ему исполнится двадцать два ровно через четыре секунды. Он лежит один в спальне на винокурне, подперев щёку рукой, и глядит на дверь, довольно усмехаясь себе под нос. Считает вслух: три, два, один…       Стук раздаётся, как и положено, секунда в секунду. А затем дверь тут же приоткрывается и внутрь просовывается алая макушка Дилюка:       — Всё? Ты доволен? — ворчит он, смущённо — Кэйа уже научился отличать эти оттенки — хмуря брови. — Я могу заходить обратно?       — Можешь, — исключительно довольно усмехается Кэйа и уже сам тянет к нему руки.       Дилюк прикрывает за собой дверь и идёт к нему, продолжая бубнить, что Кэйа дурак и идеи у него дурацкие. Но в объятия возвращается охотно и даже позволяет чмокнуть себя в щёку.       — Ну не ворчи, — смеётся Кэйа, дополнительно чмокая его ещё и в нос. — Сам эту традицию придумал, теперь не жалуйся.       — Все прошлые разы мы с тобой всегда были в разных комнатах, — закатывает глаза Дилюк, уворачиваясь от повторного чмока. — Стучаться имело смысл.       — Ой, я тебя умоляю, — насмешливо фыркает Кэйа, бесконечно веселясь с его бубнежа, — ты мне один раз изнутри моей собственной комнаты постучался, — дёргает бровями он, и Дилюк обречённо стонет, закатывая глаза ещё сильнее:       — Нам же не пятнадцать.       — Ну ещё и не сорок, ровесник, — передразнивающе морщит нос Кэйа. А затем тычет пальцем ему между бровей. — Так, ну-ка переставай хмуриться, у меня тут праздник, между прочим!       Дилюк беззлобно смахивает его руку и ещё немного ворчит для порядка, но в итоге и правда хмуриться перестаёт. Мягко кладёт ладонь ему на щёку. Ласково гладит большим пальцем, улыбается с едва уловимой ноткой грусти, внимательно глядя в глаза. И шепчет:       — С днём рождения, Кэй.       А затем так же мягко целует. В ту же щёку. Правую. Под самым шрамом. Кэйа прикрывает глаза. В груди болезненно колет, но эта боль такая сладкая, что он чувствует себя мазохистом. Дилюк для него всё ещё костёр посреди вьюги. И он, как маленькая глупая мошка, летит на свет, отчаянно надеясь, что в этот раз не сгорит. Впрочем, что-то ему подсказывает, что эти надежды не напрасны.       Мирились они долго, сложно. Не один месяц в итоге. Было много тяжёлых, важных разговоров. Были крики, ссоры, хлопанье дверьми. Но были и поцелуи. Много, много поцелуев: жарких и ласковых, волнующих и утешительных. А ещё были откровения, признания. Даже слёзы. Но главное, больше не было этого чёртового молчаливого безразличия. Они оба старались, пытались — изо всех сил ворошили палкой это чёртово осиное гнездо, что представляет из себя их прошлое, и раз за разом шагали друг другу навстречу вопреки всему. И наконец справились. Вспомнили, как это — слушать друг друга, прислушиваться и понимать. Заново научились доверять друг другу. Говорить обо всём открыто, без увиливаний и недомолвок. Не бояться ни чужих ошибок, ни своих.       И оказалось, что на поверку не так уж сильно, они и изменились.       Да, они другие. Повзрослевшие. В чём-то угасшие, чуть потускневшие. С грузом за плечами и большой ответственностью на этих самых плечах. Кэйа всё ещё пьёт — пусть и умеренней — и порой забывает, где кончаются его маски и начинается он сам. Дилюк по-прежнему не щадит себя ни в работе, ни в ночных вылазках и хмурится чаще, чем хотелось бы. Но в остальном…       Дилюк всё так же ласков. Всё ещё нежен и добр. Оказывается, не разучился смеяться, только делает это реже и тише. Глядит порой так тепло — совсем как раньше. Кэйа и сам рядом с ним меньше язвит и улыбается искренней. И себя от своих масок отличает легче. Они всё ещё умеют порой понимать друг друга без слов и стараются ставить друг друга на первое место.       Их тела изменились, окрепли, но ощущаются в руках друг друга всё равно знакомо и правильно. Они оба теперь покрыты шрамами — Дилюк, особенно; Кэйе страшно представить, сколько он всего пережил — но это по-прежнему ни для кого не имеет ни малейшего значения, потому что они любят друг друга с ними и без них. Руки Дилюка теперь сильнее и грубее, но сводят Кэйю с ума всё так же невыносимо. Хотя, возможно, даже невыносимей: ведь оба теперь раскрепощённей в постели, смелей в прикосновениях. Но забота друг о друге и уважение к чужим желаниям остались прежними.       Они всё ещё не сходятся во вкусах в одежде и напитках. И в том, насколько уместно показательно злорадствовать с бокалом вина, когда ненавистный тебе человек получает по заслугам. Не совпадают ростом, в чём-то телосложением, цветом глаз, волос, выбором мечей — а теперь ещё и стихиями. Всё ещё полные противоположности. Даже, пожалуй, больше, чем прежде. Но всё ещё делят одну душу на двоих. Чертовски израненную, настрадавшуюся, но неизменно одну на двоих.       Демоны у каждого собственные — это да. Но справляться с ними вдвоём всё же легче. Гораздо легче. Потому что когда они вместе, им легче помнить себя.       А это уже чего-то да стоит.       — Ну? И где моя кристальная бабочка? — лукаво щурится Кэйа, когда Дилюк отстраняется. Тот вопросительно изгибает бровь. — Я подумал, раз в тот раз была книга с моего одиннадцатого дня рождения, то теперь, по порядку, ты принесёшь бабочку с двенадцатого…       — Кэйа, — снова укоризненно стонет Дилюк.       — …а в следующем году, стало быть, подаришь мне коня…       — Дёрнули меня черти с этой книгой… — обречённо потирает лицо ладонью Дилюк.       — Я бы кстати, не отказался от коня, — задумчиво продолжает Кэйа, нарочито игнорируя возражения напротив, — кто знает, как долго ещё Варка…       — Укушу, — беззлобно грозится Дилюк, посылая ему многозначительный взгляд. И Кэйа смеётся, наконец прекращая представление.       — Кусай, — с довольной ухмылкой выдыхает он, подлезая ближе к Дилюку в объятия. — Кусай, кусай сколько влезет, хоть всего съешь — разрешаю.       Тот усмехается малость возмущённо, но принимает его со всей теплотой, на которую только способен. Легонько поглаживает ладонями по спине. Кэйа чмокает его в плечо и укладывается на него подбородком.       — Спасибо, Люк, — чуть помолчав, спокойно говорит он.       — За что? — не понимает тот.       — За поздравление. Я по ним скучал, — искренне отзывается Кэйа. И добавляет: — По тебе скучал.       Это уже тоже было сказано и обговорено не раз. Но, вероятно, это ещё один горько-сладкий, капельку мазохистский вид удовольствия, повторять это снова и снова. Вспоминать, какой ценой они здесь оказались, и от этого ещё больше ценить то, что у них есть сейчас.       Дилюк в ответ обнимает крепче, именно так, как сейчас хочется им обоим, и тоже касается губами его плеча.       — Я… — единственное, что может тихо выговорить он.       — Да, — хмыкает Кэйа, понимающе стискивая его в ответ. — Я тоже.       Их сердца бьются ровно и так близко друг от друга. И в этот момент особенно верится, что как бы сильно их не развела судьба, они всё равно смогут снова найти друг друга. Всегда смогут. И что искать друг друга стоит, несмотря ни на что.       — Так, потосковать о юности ушедшей ещё успеем, — бодрым тоном разбивает наступающие меланхолические настроения Кэйа и хлопает Дилюка по плечу. — А сейчас давай праздновать. Я… приготовил нам пикник!       Срабатывает безупречно. Потому что Дилюк на это ожидаемо выдыхает удивлённо-укоризненное:       — Пикник?! — и отстраняется, чтобы заглянуть к нему в глаза. — Ты совсем из ума выжил? На улице того и гляди снег пойдёт, — возмущённо кивает он в сторону окна.       Кэйа довольно сверкает глазом и покидает его объятия. Спускает ноги с кровати и, усмехаясь, тянет из-под неё плетёную корзинку:       — А кто сказал, что мы пойдём на улицу?       Если бы у заката глаз был звук, Дилюк бы сейчас перебудил весь Мондштадт.       — У тебя, между прочим, утренний патруль, — он, конечно, предпринимает попытку вразумить Кэйю, но тон его уже вполне себе обречённый.       — Ой, кто бы говорил, господин Полуночный Герой, — лукаво усмехается тот, оглядываясь на него через плечо. — Не надо недооценивать мою способность не спать трое суток, — он сбрасывает одеяло на пол, садится на него и протягивает руку Дилюку: — Нам не пятнадцать, Кэйа, — насмешливо озвучивает он на опережение.       Дилюк вздыхает. Руку игнорирует, конечно, но послушно сползает к нему на пол, поняв, что выбора у него фактически нет. Садится рядом, плечом к плечу. Глядит с укором, но в целом по-доброму и тепло. Всё же соглашаться на подобные глупые авантюры для него тоже своего рода традиция.       — Но и не сорок, — отзывается он Кэйевской репликой, раз уж тот своровал его. Чуть расправляет одеяло, подтягивает одно колено к груди и едва заметно кривит один уголок губ.       Кэйа довольно усмехается и пихает его плечом:       — Если ты думаешь, что я в сорок не буду к тебе лезть с такими идеями, у меня для тебя плохие новости.       Дилюк лишь фыркает и отмахивается от него. Но не возражает. Ни против того, что Кэйа и в зрелости не угомонится. Ни против того, что в сорок он всё ещё будет рядом, чтобы закатывать на его выходки глаза. Впрочем, то, что они будут вместе и в сорок, и в шестьдесят, и в девяносто, они, пожалуй, решили уже давным-давно. Даже не в семнадцать — раньше. Гораздо раньше. И будут непременно, если судьба разрешит. А если не разрешит, то кто её, собственно, спрашивал.       Кэйа вытягивает на одеяло фрукты, салфетки, бокалы. На бутылке вина притормаживает и демонстративно покачивает ей, оборачиваясь к Дилюку:       — Полусладкое, — лукаво щурясь, сообщает он. — Специально для тебя взял.       — Кэй, я не буду пить, — серьёзно качает головой Дилюк, тут же сводя брови. — Даже в честь твоего дня рождения…       — Не в том смысле, — усмехается Кэйа, уже доставая следом виноградный сок. И перехватив вопросительный взгляд, поясняет: — Пить буду я. Но тебе же со мной целоваться, дурачок.       Дилюк чуть вспыхивает. Это он тоже, невероятным образом, ещё не совсем разучился делать. И архонты, как же, как же Кэйа этому рад. Так любимый им румянец на этом взрослом, серьёзном лице смотрится ещё восхитительней. А Дилюк до кучи ещё и складывает руки на груди и очень по-взрослому бурчит:       — Сам дурак.       Кэйа на это смеётся так счастливо, что Дилюк начинает дуться ещё сильней. Что ж, некоторые вещи, действительно не меняются.       — Между прочим, — недовольно ворчит он, — если ты перестанешь пить и прикроешь свой безбожный вырез, вселенная не схлопнется.       Кэйа на это лишь хихикает:       — Люк, ты оговорился, — качает головой он. — Мой вырез не безбожный, а божественный.       — Безбожный, — парирует тот.       — Бо-жест-вен-ный, — проговаривает по слогам Кэйа и отставляет бутылки в сторону. — И не притворяйся, — лукаво склоняет голову на бок он, — я знаю, что тебе он тоже нравится.       — Ни разу, — поджимает губы Дилюк.       — Нравится, нравится, — насмешливо тянет Кэйа и склоняется, чтобы чмокнуть его в губы.       Дилюк и не думает уворачиваться. Но после поцелуя отзывается всё таким же коротким, ровным:       — Не нравится.       Кэйа усмехается и чмокает ещё раз:       — Нравится, — и многозначительно прикрывает глаза. — Ещё как.       Дилюк чмокает его уже сам, но отвечает всё таким же наиграно-категоричным:       — Нет.       Кэйа смеётся и целует уже как следует, обвивая его шею руками и чуть зарываясь пальцами в волосы. Тёплые руки Дилюка ответно скользят ему на талию, и Кэйа чувствует, что он тоже улыбается в поцелуй. Это делает его невероятно счастливым. Очередной день рождения наступил, и они наконец опять празднуют его вместе. Шутят, смеются, дразнятся. Делают вместе глупости и целуются напропалую. Пожалуй, лучшего подарка Кэйа бы и пожелать не мог. Тем более впереди ещё целая ночь, и они снова будут вместе, пока не погаснут звёзды.       Как собирались в семнадцать.       До утра и до самой гибели вселенной.