Стук сердца моего

      Кэйе двадцать один. Уже часа три как двадцать один. Глубокая ночь, а он всё ещё сидит в штабе и разбирается с ненавистными бумажками. Нет, он не забыл про свой день рождения. У него в целом память хорошая, на даты в том числе. Просто какой в нём вообще смысл. День как день. Ничем не отличается от остальных. А раз не отличается, то почему бы не задержаться на работе и не закончить с отчётами, тем более конец квартала на носу. А то через пару дней Джинн возьмётся за хвосты сама и совсем спать перестанет. Кэйа думает, что Варка полнейший идиот, что назначил её действующим магистром — прекрасно ведь понимал, что та будет работать за семерых, без отдыха. Впрочем, Варка как раз-таки не идиот: кого кроме Джинн он мог оставить? Кэйа устало потирает лицо ладонями. Вообще-то по-хорошему надо бы идти домой. Уже скоро снова вставать, и патруль завтра утренний. Точнее, уже сегодня — как сказал бы Дилюк.       Дилюк. Вот уж вечный спутник его мыслей. Даже сейчас. Он уже почти полгода как вернулся в город. Эффектно вернулся, надо сказать: затмив собственный приезд своими ночными похождениями. Потому что, конечно же, первое, что он сделал по возвращении — стал очищать свой город от скверны. Кэйа лишь удивился, что тоже под опалу не попал.       Как ни странно, это возвращение всё же принесло с собой некоторое облегчение. Лучше Кэйе не стало, но легче — определённо. Наверное, потому что больше не надо гадать, где он и что с ним. Зацепишься взглядом то за алый хвост в таверне, то за всполох огня на ночной вылазке — и всё лучше спится. Кэйа бы, может, и хотел, чтобы его сон не зависел от того, с кем его уже разделяет целая пропасть лет разлуки, но кто его, опять же, спрашивает. Не собственное подсознание точно. Хоть кошмары ушли, и на том спасибо.       В остальном же, все его худшие опасения подтвердились. Дилюк его не узнал. А Кэйа не узнал Дилюка. В город вернулся молодой мужчина: крепкий, статный, умопомрачительный. С бледностью аристократической, с волосами пламенными и… таким непривычно холодным взглядом. Мигом потеснил Кэйю на его пьедестале самого завидного жениха, конечно. Не то чтобы прямо сместил. Но потеснил. Стоят они теперь на этом пьедестале вместе, красивые. Какая ирония.       Сам себя, Кэйа, кстати, тоже внезапно не узнал. Ведь если Дилюк теперь молодой мужчина, то и Кэйа — тоже. Не то чтобы он этого раньше не понимал. Но никогда так остро не осознавал, пожалуй. До того момента, пока не увидел сурово поджатые губы, вечно хмурый взгляд. Не услышал колкие замечания чуть более низким, чем в его воспоминаниях, голосом. Это всё было чертовски непривычно. И Кэйа стал невольно приглядываться к себе. Разглядел тонкие линии на лице от кривой ухмылки, расслышал флиртовые интонации, которые почти вплавились даже в обычную речь, и собственный рост вдруг стал ощущаться как-то неправильно — ведь Кэйа внезапно оказался выше Дилюка.       Наверное, от этого осознание, что это теперь не его Дилюк, становилось только острее. Потому что он сам тоже, уже не его Кэйа. У тех Дилюка и Кэйи звонкий смех и краденые поцелуи. У нынешних — молчание и тяжелые взгляды. Они больше не мальчишки, больше не друзья. Они больше не вместе.       Но если честно, Кэйа вообще иначе представлял… всё. Вообще всё, что будет, когда они снова увидятся. Ждал очередной драки, ссоры, криков. Или, наоборот, спокойного, отстранённого разговора, будто чужие люди присели обсудить сводку новостей. А не было вообще ничего. Никаких разговоров. Дилюк прекрасно дал понять, что обсуждать ничего не намерен. У каждого теперь своя жизнь, ничего их больше не связывает, так и смысл ворошить прошлое. Прошлое ворошат те, кто хочет что-то понять, починить и исправить. Кэйа прекрасно услышал, что Дилюк хотел сказать своим молчанием.       Точнее, думал, что услышал. До поры до времени. А потом Дилюк не выкинул вазу, в которой он вернул ему Глаз Бога. И ладно бы просто не выкинул — ещё и поставил прямо на винокурне, на самом видном месте. Добавил закуски в меню, когда Кэйа пожаловался на их отсутствие. Повздорил с ним и вышвырнул из таверны за это замечание — но добавил. И не просто закуски, а его любимые шашлычки, архонты. Кэйа бы, может, и счёл это глупостью, если бы не всё остальное. Дилюк постоянно твердит, что работает один, но его помощь молчаливо принимает. Сам то и дело следит за вылазками Кэйи и в критических ситуациях непременно вмешивается. Не даёт ему пьянствовать, но порой наоборот, наливает вина со взглядом, в котором проскакивают нотки прежнего тепла. Иногда может весь вечер кривиться с его шуток, а перед самым закрытием внезапно согласиться на партию в шахматы. Всё ещё волнуется, не гонит, когда это действительно важно. Но при этом, при любых попытках Кэйи открыто идти на контакт, мгновенно закрывается. Молчит, фырчит и хмурится. Огрызается, гонит из таверны. В общем, и до конца не отталкивает, и ближе не подпускает.       На этого упрямого взрослого идиота, который сам не знает чего хочет, Кэйа ужасно злится. Но его сердце всё так же болит за того мальчика, которого он так сильно любил. Всё же не от хорошей жизни яркие пламенные мальчики становятся угрюмыми холодными мужчинами. Дилюк ведь тоже очевидно один. Никого себе не ищет. Утопает в работе, геройствует по ночам. Мучает себя не меньше Кэйи, только иначе. И оттого Кэйа не может не думать, что ему тоже без него плохо.       Он не знает, что с этим всем делать. Ничего не понимает. Ни себя, ни Дилюка… Поглядите-ка, одна традиция вернулась. Может, ещё какая подтянется следом?       Кэйа горько усмехается. Устало откидывается затылком на высокую спинку своего стула и молча глядит в потолок. Прикрывает глаза и вздыхает. Затем кое-как собирается с силами, выпрямляется. Ставит последнюю роспись на документе, собирает бумажки, раскладывает по нужным стопкам, чуть болезненно потягивается и наконец встаёт. Забирает свою накидку, неспешно покидает кабинет, аккуратно запирает за собой дверь. Спускается по каменной лестнице, бредёт по пустынным ночным улочкам. Зевая, поднимается на свой третий этаж…       И застывает, как вкопанный.       У двери, прямо на пороге, лежит свёрток. Небольшой прямоугольный свёрток. В красивой алой бумаге. Сердце Кэйи пропускает удар. Затем ещё один. Быть не может. Неужели Дилюк… да нет конечно, мало ли кто что мог оставить у него на пороге, и подумаешь, бумага красная, Рагнвиндры вроде как монополию на этот цвет не объявляли — заверяет себя Кэйа, хотя руки уже сами тянутся к свёртку, а сердце отчаянно отбивает тот самый стук, что он, кажется, пропустил. На подарке нет ни записки, ни карточки. Лишь алая-алая бумага, каждый уголок которой завернут безупречно.       Кэйа правда пытается быть аккуратным, но руки дрожат так сильно. Бумага рвётся в нескольких местах и наконец летит ему под ноги, обнажая скрытую под ней, ожидаемо, книгу — тут и ребёнок бы понял по форме свёртка. Но то какая это книга… Кэйе кажется, что ему мерещится. Он неверяще ведёт пальцами по серебряному теснению на обложке. «Легенды и сказания Тейвата». Та, что Дилюк подарил ему в самый первый день рождения. Не такая же — та же самая. Он ведь так и не забрал её с винокурни. Много чего не забрал.       Кэйа сползает по стене. Из горла рвутся непроизвольные смешки, хотя в самом горле ком и дыхания не хватает. Он глядит на книгу в своих руках, прикрывает нещадно жгущие глаза и прислоняется к обложке лбом.       Кажется, Дилюк предлагает начать всё сначала.