Новый мир

Глава 42

Шаг за шагом

      Феликс чах на глазах. Видеть это было очень больно. Ещё больнее — осознавать, что ничего с этим не можешь сделать. Всё-таки Хёнджин сам пошёл на компромисс, потому что изначально был против покупки жеребца и его жизни под опекой Ли, а тот, оказывается, достаточно упёртый и упрямый, поэтому согласие на определённые условия были лучшим решением. Вариант расстаться они даже не рассматривали, хотя, конечно, он повис над головами тёмной тучей.       Понять Феликса Хёнджин, в целом, может, ведь и сам бы не позволил себе сначала дать надежду глубоко несчастному животному, а потом резко и жёстко отобрать её, оборвав хоть какие-то шансы на лучшее будущее.              Однако в то же время этот поступок весьма опрометчивый хотя бы потому, что Феликс почти ничего не смыслит в лошадях. Да, он неплохо ездит, умеет держать в руках корду — но, стоит отметить, неуверенно — и делает что-то с земли, только вот этого недостаточно. Если точнее, конкретно в его ситуации, — очень и очень мало.              Потому что с жеребцами — ещё и молодыми, ещё и спортивными — нужно действовать иначе, нужно учиться быстро и чётко реагировать, нужно показывать свою позицию и отстаивать её, но ни в коем случае не переходить на агрессию — конь ответит тем же, а чем оно может закончиться… Об этом Хёнджин предпочитает не думать.              Радует, что Феликс решил купить несколько курсов, чтобы больше в этом разобраться. Да, Хёнджин или Йеджи могли бы его обучить, но Ли выбрал другой путь, прибегая к чужой помощи как можно реже. Пусть так, главное, чтобы он был в порядке и не травмировался.              Первые дни после покупки Феликс сам не свой, что беспокоит Хвана, но такое состояние вполне объяснимо, так что… Приходится молчать и делать вид, что всё как обычно.              А потом снова проходят старты в «Бохме», в которых участвует множество его учеников и частников, поэтому Хёнджин снова уходит с головой в работу. Позже, через примерно недельку, когда выдаётся более-менее свободный денёк, он ужасается тому, каким тусклым стал выглядеть Феликс. Он не исхудал, но лицо уловимо осунулось, кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок, а сам Ли стал дёрганый и явно не высыпался.              Хёнджин мог бы предложить помочь, однако они договорились не вмешиваться в дела друг друга. Ему тяжело видеть Феликса таким, но лишний раз поднимать эту тему пока не стоит, ведь тот сейчас находится в постоянном напряжении, пусть и старается это скрывать.              Хван, видя, как Ли себя изматывает, правда старается где-то подсобить или облегчить ему жизнь: то кашу Тиме запарит с вечера, если остаётся на конюшне допоздна, то морковку, которая теперь закупается сетками, почистит или помоет, когда свободная минутка выдаётся.              Бывает, наблюдает за жеребцом, так сказать, изучая его. Что интересно, конь не утратил желание общаться с человеком насовсем. Да, шугался и пытался выгнать из своего пространства, предпочитая «ударить» первым, но всё равно пытался идти на контакт. Неуверенно и редко, но пытался.              Однажды Хёнджина к себе вызывает Чан, обещая что-то показать. Он толком ничего не пояснил, а Хван даже представления не имеет, что ему там так нужно увидеть. Страшновато, конечно, вот так просто идти к начальнику, но в то же время Чан его хороший друг, поэтому бояться нечего. Наверное.              — Смотри, — говорит Бан, отъезжая на компьютерном кресле в сторону и открывая Хвану вид на монитор. Он быстро щёлкает мышкой по каким-то папкам, после чего на экране появляется яркая картинка. Присмотревшись, Хёнджин узнаёт это место — левада Тимоко. — Звук пишется плохо, но в нём нет необходимости, — скорее сам с собой рассуждает Чан.              На видео, записанном камерой видеонаблюдения с фонарного столба рядом, раннее утро, наверное, около шести-семи часов. Это, вероятно, нарезка, потому что сначала в кадре только жеребец, он ходил по периметру и то щипал траву, то смотрел на других лошадей и, судя по движениям его морды, ржал им что-то своё. Следом, через секунд двадцать, появляется и Феликс, которого так легко узнать по неизменному блонду. Время идёт, но для Ли оно, кажется, остановилось.              Вскоре кадр вновь меняется: Феликс теперь стоит в центре левады, опустив руки и следя за жеребцом. Тот же перебегает с места на место, пытается прорваться в чужое пространство, но после нескольких взмахов хлыста успокаивается и перестаёт носиться, останавливаясь прямо напротив человека. Феликс стоит спиной к камере, расположенной достаточно высоко, так что невозможно точно сказать, но Хёнджин уверен: тот напряжён и крайне внимателен, пускай со стороны так и не скажешь. Жеребец же зеркалит: уши повёрнуты на человека, но неподвижны, поза скованная, он будто вот-вот сорвётся с места. Но, что удивляет, Тима делает очень осторожный и маленький шажок вперёд. Однако он делает его. Да, совсем короткий, настолько, что он почти не сдвинулся с места, но всё же.              Потом идёт несколько склеек, на которых Тима уже чуть смелее — подходит ближе, вытягивает шею по направлению к Феликсу. Что интересно, на девушку-коновода, которая ежедневно приносит в леваду свежее сено и порции еды, он толком не обращает внимания, разве что избегая её и обходя по как можно более длинной дуге.              Уголки губ приподнимаются сами собой, ведь такие «мелочи» дорогого стоят, а как они важны для Феликса, даже вообразить сложно.              Только вот всё разбивается о жестокую реальность уже через пару недель, когда Ли не возвращается домой в обычное время, а Хёнджину звонит и почти кричит поскорее прийти Йеджи, голос которой дрожит.              Он добегает до конюшни за рекордные две минуты, даже не переодевшись и не приведя себя в хоть немного нормальный вид — какой вскочил с кровати, такой и побежал.              Увиденное заставляет сердце в страхе сжаться и не разжиматься, в голове какофония из кучи мыслей и шума в ушах. Хёнджин не помнит, как пролетел через почти всё крыло в его конец, где возле мойки сидел залитый кровью Феликс. Рядом, держа его за руку и разговаривая о чём-то, была Йеджи.              — Хёнджин… — словно бы не ожидая его увидеть, хрипит Ли.              — Боже, Феликс, — Хван падает перед ним на колени, осторожно обхватывает чужое лицо ладонями, не заботясь о том, что запачкает их кровью, — сейчас это совсем не важно. — Что случилось?              Ли молчит, опустив глаза в пол. Хёнджину это уже не нравится, но допытывать парня и мучить его вопросами он не видит смысла. По крайней мере, на данный момент. Позже он обязательно это сделает, но прежде — осмотреть Феликса и оказать ему необходимую помощь.              Присмотревшись внимательнее, Хёнджин замечает: веснушчатый нос заметно отёк, под ним видна тёмно-красная полоса, а слегка распухшие губы с одной стороны покрыты несколькими глубокими ранами. Господи, даже зубы оказались залиты кровью. Следом в глаза бросаются пыль и грязные разводы на футболке и штанах, нечто вроде песка с примесью из травинок и сена в волосах. Финальный штрих — округлый отпечаток на носке ботинка.              — Как ты себя чувствуешь? — Феликс неопределённо мычит и пожимает плечами, тут же охая. — Ты вызвала скорую? — обращается Хван уже к Йеджи, которая качает головой и указывает глазами на Ли. — Феликс. Пожалуйста, расскажи мне, что произошло, — тот по-прежнему молчит, неясно глядя то ли перед собой, то ли куда-то в сторону. Хёнджин бесшумно делает глубокий вдох, приводя мысли в порядок и отодвигая нервы, плещущееся в крови беспокойство и резкие громкие слова, застывшие в горле. — Хотя бы скажи, где и насколько сильно болит.              Он чувствует себя так, словно разговаривает с ребёнком, который впервые упал с большой лошади и сильно ударился, но упорно делает вид, будто всё в порядке, только бы не наругали. Таких случаев на практике Хёнджина уже достаточно, но он никогда бы не подумал, что придётся использовать те же приёмы и фразы с Феликсом. Не в такой ситуации.              Йеджи уходит за аптечкой, — Ли настаивает на том, что скорая и в целом медик ему не нужны — пока Хёнджин пытается хоть как-нибудь его разговорить. Худо-бедно, но что-то да выходит. Феликс негромко, заламывая пальцы и уводя взгляд в пол, просит:              — Только не злись, — голос напряжённый, будто Хёнджин за любое неверное слово ударит или что похуже. Внутри всё холодеет от этого понимания, становится противно от того, что Хван вообще позволил Феликсу допустить такую мысль. Противно не от Феликса — от самого себя. И мерзко.              — Не стану, — Хёнджин осторожно, почти невесомо, гладит чужие ладони, надеясь, что так поможет поверить в свои слова. — Пожалуйста, будь со мной честен, Феликс, я не буду злиться на тебя или ругать за что-то, — кажется таким неправильным, что это не само собой разумеющееся, что нужно проговаривать и повторять несколько раз. В какой момент они пришли от абсолютного доверия и понимания друг друга к этому?..              — Тима начал идти на контакт, представляешь? — заходит издалека Феликс. На его губах виднеется слабая улыбка. — Он почти взял с рук морковку, даже был сосредоточен на мне: ушки в мою сторону, считывание моих сигналов, реакция на малейшее моё движение… Кхм, — он заминается, вытаскивает из-за спины измазанный грязно-красными разводами платочек и подносит его к носу, а у Хёнджина скоро начнётся приступ паники, потому что Феликсу всё хуже — даже кровь из носа снова пошла — а Йеджи всё не приходит.              — Постой, не запрокидывай голову, — Хван наскоро стягивает с себя кофту, скручивая и подкладывая под чужой затылок, чтобы, во-первых, Феликс не касался им холодной стены, а во-вторых, оставил голову в вертикальном положении — нельзя допустить попадания крови в глотку.              Хёнджин, прежде чем Ли продолжил рассказ, быстро смачивает подхваченную с чьего-то денника рядом мягкую и чистую тряпочку, полощет её под холодной водой и укладывает на чужую переносицу.              — Спасибо, — впервые за долгое время поднимает глаза Феликс.              А в них — смесь вины и благодарности, чего-то несовместимого, но нашедшего своё место в кажущемся сломленным парне. Сердце от этого щемит, хочется прижать к себе и не отпускать, шепча, что всё будет хорошо.              Но Хёнджин не может врать ни себе, ни тем более Феликсу. В любом другом случае он бы соврал, приукрасил, умолчал — сделал что угодно, лишь бы увидеть чужую улыбку и помочь отвлечься. Однако в случае с Тимой он просто не может себе этого позволить — не с такой непредсказуемой и опасной лошадью, у которой чёрт ногу сломит в голове.              — Он подошёл прям близко, буквально пара шагов, и станет вплотную, успел понюхать и почти схватить морковку… — в чужом голосе смешались досада и бессилие с толикой некоторой злости.              Хёнджин чуть прищуривается и внимательно слушает, осторожно выпутывая из блондинистых волос комки грязи и ошмётки сена.              — Но?.. — уточняет он, коротко глянув в феликсовы глаза.              — …но сзади резко вылетело несколько детей. Они шумели и ехали на чём-то громком, самокатах, наверное, не знаю. Перепугали всех коней, но Тима… — Феликс тяжело вздыхает, глядя на стёсанные ладони.              — Испугался больше остальных и рванул прямо на тебя? — делает предположение Хёнджин, понимая, к чему ведёт парень.              — Мгм, — соглашается Ли. — Он ненамеренно, просто так получилось… — Хван понимает.              Понимает: почему Феликс так цепляется за коня, почему так старается привести его в форму, почему так вкладывается в него и пытается вылепить что-то хорошее, почему так его выгораживает, даже когда тот покалечил его — Хёнджин сам был таким же. Сам когда-то купил зелёную лошадь — да, Довгаль была совершенно другой, но тоже молодой и не особо опытной — и верил в неё всем сердцем, пускай и не было легко.              Хёнджин понимает, почему Феликс так пытается доказать, что они с жеребцом смогут «выйти в люди», что Тима — вполне адекватный и способный на нечто большее, чем постоянный испуг и желание сбежать.              Сердце отзывается болью за него, ноет и скрипит. Однако ничем тут не поможешь — каждый должен пройти этот путь сам.              — Он попёр на меня грудью — я не успел отскочить — и резко задрал голову, попал мне по носу.              — Нога? — покосившись на запачканный носок ботинка, спрашивает Хёнджин.              — … — Феликс явно не хочет говорить. Поэтому Хван берёт всё в свои руки и стаскивает обувь вместе c длинным гольфом. Тут же недовольно морщится — видит проступившее на тёмно-синей ткани почти чёрное пятно. — Тима наступил, когда сносил меня…              Ещё больше морщится уже Феликс, когда прилипший гольф стягивается, отрываясь от кожи.              — О-о-оу, — вырывает у Хёнджина, тут же прикусившего язык.              То, что он видит перед собой — потемневшие ногти и наполовину красную стопу, — не то чтобы удивительно, учитывая, что конь опёрся на копыто со, скорее всего, галопа… Но всё равно передёргивает. Сложно представить, как больно сейчас Феликсу.              Или не больно, потому что всё могло онеметь. А это ещё хуже, потому что так оценить степень тяжести «удара» сложнее.              Так или иначе, Хёнджин — слава богам, они именно в этом крыле — забирает у денника Довгаль ящик с её щётками и нужными принадлежностями, где точно будут разного рода тряпочки и губки, которыми можно смыть запёкшуюся кровь.              К моменту, когда Хван отжимает губку, похожую на ту, которой моют машины, и кривится от красноватого цвета воды, наконец-то возвращается Йеджи с чёртовой аптечкой.              — Господи… Фу-у-у-ух, — пытается отдышаться девушка, выглядящая явно запыхавшейся. — Я ебала её искать, честное слово. Какой ублюдок, пф-ф-ф, закинул её из раздевалки в конференцзал, — Йеджи упирается ладонями в бёдра, резко дёргает головой, пытаясь убрать мешающие волосы, но бегло оглядывает Феликса. — Тебе лучше? Уже не такой бледный.              — Есть немного, — устало улыбается Ли.              Да уж, хорошее начало дня.       

***

             Тем же вечером Хёнджин сидит в кабинете директора, упрямо глядя вперёд. М-да, зачастил он тут появляться. Но повод, так-то, серьёзный.              — Чан, я не прошу запретить всё и всех, что может дышать и — упаси Господь — двигаться, — медленно и монотонно проговаривает Хван. — Но, пожалуйста, сделай строже правила. Нельзя вот так просто позволять родителям спускать всё с рук их детям, которые творят, извини за выражение, хуйню какую-то, — у Бана взметаются брови. Неудивительно, ведь услышать от Хёнджина мат можно крайне редко, о чём он прекрасно знает. — Я всё понимаю, однако действительно опасно разрешать им носиться на чём бы то ни было по территории комплекса, орать и визжать, пугая этим лошадей. Да, наши привыкли и не такое видали, но что можно сказать о приезжих и частных?              В кабинете виснет пауза. Тишина напряжённая и густая — хоть ножом бери и режь.              — Хорошо, — Чан откидывается на спинку кресла, прикрывая глаза и потирая виски. — Я подумаю, что с этим можно сделать и какие меры предпринять.              — Спасибо, — устало улыбается Хван, закрывая за собой дверь.              Хёнджин просто надеется, что больше таких ситуаций не произойдёт.       

***

             В итоге у Феликса ничего слишком серьёзного — не дай бог переломов или вывихов — не обнаруживается, разве что сильный ушиб плеча — уже второй раз одно и то же — и в целом всей той половины тела. Кровь из носа была из-за резкого удара и, как сказала потом мама Чана, получившая в своё время среднее медицинское образование от школы, длительного воздействия солнца, а потом добавилась ещё и резкая смена температуры. В общем, полный набор. С ногой тоже не всё было супер, возможно, отойдёт ноготь и какое-то время продержится отёк, но хотя бы чувствительность сохранилась.              Правда, теперь Феликс хромает, не может нормально ходить и ему больно шевелить рукой… Хёнджин не знает, смеяться ему или плакать — на его плечи упала ещё одна лошадь, а его парень не в состоянии нормально функционировать на ближайшие несколько недель. Пиздец какой-то, ей-богу. Хочется выть и лезть на стену, но надо собрать яйца в кулак.              Феликс не просил брать «опеку» над Тимой, Хёнджин решил сделать это сам. Потому что для него это — помочь в сложной ситуации, не дать перенапрячься и поддержать по мере возможности — само собой разумеющееся. То, что он сделает в любом случае, попросят его или нет.              Ли явно чувствует себя за это виноватым и всё равно хочет продолжить приходить на конюшню, хотя бы ради того, чтобы показаться коню на глаза и не дать от себя отвыкнуть.              Хёнджин, конечно, против этой затеи. Он настоятельно просит не приходить хотя бы первые несколько дней, чтобы минимизировать нагрузку на ногу и дать ей хоть немного восстановиться. Феликс с боем, но соглашается на пять дней в таком режиме. Хёнджин же думает о том, что придумает какой-нибудь способ продлить «больничный» Феликса.              А пока нужно работать с жеребцом. Тот уже кажется соловым — настолько он стал пыльным и грязным, и с этим пора что-то делать. Первоначально, понятное дело, нужно на него хотя бы недоуздок надеть и приучить к себе, но это уже детали.              Теперь они с Феликсом меняются режимами. Хёнджин встаёт на пару часов раньше, чтобы прийти к жеребцу и повзаимодействовать с ним, не нарушая привычный для коня распорядок дня.              На самом деле, Хван слукавит, если скажет, что с Тимой не знаком. Он, так-то, тоже исправно посещает его, пускай и не столь регулярно и навязчиво — так, мелькает перед глазами и подкидывает морковку. Жеребец его узнаёт, уже так сильно не шугается и не крысит, но всё равно относится немного напряжённо — явно не так доверчиво, как к Феликсу. Но это дело такое — наживное.              В первый день конь насторожен и с опаской относится к новому человеку в своей леваде. Ну, не совсем новому, но всё же. Пытается продавить, — нагло вторгается в личное пространство и скалит зубы за покушение на свою территорию — но получает вполне ясный ответ на понятном ему языке, после чего новых попыток не предпринимает. Что ни говори, а опыт решает больше, чем любая теория.              На второй день жеребец уже без агрессии интересуется человеком: следит за ним, с некоторой опаской подходит ближе, тянет голову и направляет ушки в его сторону — как мило.              Всё-таки те утренние часы, потраченные Феликсом, постоянные недосып и усталость, тусклость и однообразность его будней сделали своё — конь и вправду начал раскрываться. Совсем чуть-чуть, едва заметно, но сдвиги явно есть. Да, он пуглив и постоянно насторожен по отношению к человеку, но это возможно исправить.              На третий день жеребец осмеливается взять еду с рук. Наверное, чувствует уверенность, исходящую от человека. Хёнджин о таком быстром прогрессе Феликсу не скажет. Хотя бы потому, что он сам к этому прогрессу и пришёл, просто так неудачно выпал из «работы». Ну и потому, что это должен был быть момент Феликса. И только его.              Вообще, теперь у Хёнджина есть стойкое ощущение, что доверие Тимы и его вера в людей не сломлены окончательно. В некоторых, возможно, но не во всех точно. Потому что дикий конь или тот, которого всю жизнь только и делали, что избивали, лупили шпорами по бокам и трензелем по зубам, так себя вести не будет.              И уже вечером того же дня жеребец позволяет коснуться шеи. Он даже слегка расслабляется и не выглядит так, будто вот-вот сорвётся с места. На этом Хван заканчивает — и так перегрузил бедолагу сегодня.              На шестой день — Феликс порывался пойти, но был заботливо и настойчиво уложен обратно в постель, потому что всё ещё еле как ходит, куда уж там на конюшню — жеребца получается привести для чистки. Коноводы смотрят на Хёнджина, как на ебанутого, Сынмин одобрительно кивает, а Чан фиксирует всё это на видео.              Да, не весь путь был пройден идеально, в конце концов, Тима всё ещё жеребец — хотя вопрос о кастрации поднят, пусть пока и не решён — и всё ещё не знает, как правильно и адекватно ходить рядом с человеком. Были, конечно, пару попыток вырваться, встать на свечку и уйти к другим лошадям, но они быстро пресеклись, а конь понял, что так делать не стоит.              На развязках Тима стоит отвратительно: мотает головой, вечно смещается из стороны в стороны, хвостит — словом, пытается повеситься на недоуздке. Он громко ржёт, бьёт ногами о пол и почти рвёт удерживающие его тросы. Приходится переставлять в седловочный бокс и фиксировать только с одной стороны — так жеребцу спокойнее.              Спустя час, столпы пыли, постоянные разговоры и попытки уговорить коня не сдвигаться, получилось наконец его вычистить. Немного, но получилось. Теперь Тима хоть на мало-мальски приличную лошадь похож. Даже гнедая масть стала видна.              — Осторожно, жеребец! — громко предупреждает всех Хёнджин, проходя по коридору конюшни. Как назло, именно сегодня здесь стоят несколько кобыл, из-за чего Тима громко и гортанно фырчит, задирая голову, и начинает пассажировать на месте, пытаясь вылететь перед человеком. — А ну! — корда дёргается на себя, создавая давление на недоуздок. — Со мной идёшь, — строго говорит Хван, требуя соблюдать уважение. — Хватить переть, — повторяет, уже ставя блок перед жеребцом, когда тот не соображает. — Успокоился, — понятно, что гормоны не отключишь, но дисциплина должна быть.              Кое-как Хёнджин уговаривает Феликса не рваться так сильно на конюшню, потому что лучше тому становится достаточно медленно, а позволять ему рисковать своей ногой Хван не будет. Да, не самые здоровые отношения и бла-бла-бла, но он не простит себе, если подвергнет Феликса опасности.              На седьмой день у Хвана выходной. Они нежатся в кровати почти до обеда, стараясь не думать о том, сколько работы ещё предстоит. Спасибо хоть на том, что она будет через два дня.       — Хёнджин-а, — тянет Феликс, выводя на чужом плече незамысловатые узоры.              — М-м? — он слегка наклоняет голову, глядя в глаза напротив.              — Как там Тимми? — негромко бурчит Ли, смотря куда-то в складки одеяла. А у Хёнджина от такого варианта клички что-то внутри оттаивает.              — В полном порядке, не волнуйся. Я проверяю время от времени, он вполне себе хорошо кушает, много двигается и привыкает к людям, — в чужих глазах загораются искры радости. Феликс отрывает голову от подушки, оставившей красноватые следы на лице, и улыбается — так счастливо и беспечно, что Хван улыбается в ответ. — Знаешь, я думаю, у него не всё так плохо, как может показаться. Может, я и ошибаюсь, но хочется верить, что у Тимы всё наладится.              — Я уверен, что мы сможем найти к нему подход, — улыбается ещё шире Феликс, падая на спину и глядя в потолок. — У меня такое настроение хорошее, я не могу просто, — он забавно подёргивает здоровой ногой, будучи явно не в силах справиться со своими эмоциями.              Как-то эта радость сама по себе перетекает в ленивые поцелуи, становящиеся всё более частыми, быстрыми и горячими. Всё-таки сегодня выходной…       

***

             Летние дни летят как-то по-особому. То ли Хёнджин живёт в таком скоростном темпе, то ли жизнь так проходит, но смену дней на календаре он почти не замечает.              Стремительную смену дат Хван улавливает и кое-как отслеживает только по прогрессу в работе с Довгаль и Тимой. С последним он не то чтобы уж очень серьёзно работает, скорее время от времени — равно «каждый день» — навещать его и приучать к присутствию человека: осторожно касаться, проводить за собой, заново учить ходить рядом. Всё это кажется незначительным, неважным и незаметным — зачем тратить лишнее время на такую фигню? — но именно оттачивание таких базовых навыков и постоянный контакт с конём помогут заложить новую базу в его голове. Главное, делать шаги небольшими — так, чтобы не перетянуть всё одеяло на себя, но и обезопасить Ли, дабы во время обучения конь снова не травмировал его.              С Довгаль же всё — тьфу-тьфу-тьфу, да, Хёнджин немного суеверный — складывалось как нельзя хорошо. Кобыла была по-прежнему активной и выкладывалась на тренировках на все сто. Постепенно они вернулись на высоту сто сорок, и в планах было повысить до полутора метров. Пока хотя бы так, а дальше Хван будет смотреть по состоянию Довгаль. Не исключает и того, что придётся брать в аренду другую лошадь, чтобы выполнить Мастера Спорта Международного Класса.              Как бы ни было печально это признавать, но Довгаль уже не такая молодая. Да, не старуха, однако с прежней лёгкостью она сто шестьдесят не возьмёт, хотя при желании и достаточной подготовке… Списывать её со счетов Хёнджин ни в коем случае не станет. Как, впрочем, и рисковать здоровьем своей самой любимой и единственной в своём роде лошадью.              В личной жизни тоже была некая смута, если это можно так назвать. Феликс пошёл на поправку и ходил уже почти без видимой хромоты. Только вот Хёнджина всё равно беспокоила перспектива нахождения Ли рядом с жеребцом на постоянной основе. Конечно, они договаривались не вмешиваться и, очень грубо говоря, просто стоять в стороне, но… Всё равно спокойствия нет.              Пускай Хёнджин уже познакомился с Тимой ближе, понял, что он не такой уж и зверюга — но это тоже надо проверять временем — или дикарь, но такое поведение тот показывал с Хваном, который так-то человек умеющий и знающий, а вот что там будет с Феликсом — совсем другой вопрос.              И ведь тут не предскажешь: испугается конь или намеренно травмирует, сделает ли он это вообще. Лошади же животные такие: в одно ухо влетело — ох, ёб твою мать! — валим скорее. Особенно, этот — зашуганный, с подорванным доверием и кучей травм — жеребец.              Хван не может винить Тиму в том, каким его сделали, но эти качества определённо усложнят работу с ним. И видит Хёнджин, в будущем именно он будет заниматься конкурным тренингом коня.               Дома его, уставшего и готового свалиться спать вот здесь и сейчас, встречает улыбчивый и одетый в уютную плюшевую — и как ему не жарко — пижаму Феликс. Встречает тёплыми объятиями и нежным поцелуем, на фоне которых прошедший день не кажется таким уж и сложным. А остальные трудности будто отошли на второй план.