Мята и Шоколад

      Джефф не помнит, как добирается до дома, не помнит, что и кому говорит, потому что внутри него так много эмоций, которые захлёстывают одна другую, набегают, накрывают волнами, перекрывая спасительный кислород. Ему хочется лечь и просто сдохнуть, потому что жить с этими всеми чувствами слишком больно и просто невыносимо.       Омега не знает, как двигаться дальше, не знает, как вести себя с Баркодом, потому что одно дело сказать, что он его не любит, а другое дело действительно не любить. И Сатур постарается, очень-очень постарается взять свои чувства под контроль, отпуская отрезвляющие пощёчины каждый раз, когда ему захочется посмотреть в сторону Тина или прикоснуться, но пообещать себе — не значит на самом деле сдержать обещание.       Омега внутри не переставая воет раненым, искалеченным зверем, просится к своему альфе в утешительные, нежные объятия, устав за все эти годы быть сильным, независимым, отчаянно целеустремлённым. И человеческой части сложно объяснить, почему Код не может быть их, почему Джефф идёт против себя и своего сердца, ломает то, что только успел построить.       — Малыш… — мама ложится рядом с сыном и обнимает его крепко-крепко, даже через стены ощутив его отчаяние, — я не знаю, что случилось, не знаю, что ты сделал, но разве оно того стоит, если тебе так больно? — омега целует парня в нахмуренный лоб и прижимает ближе к своей груди.       — Мам… — он сжимает челюсти, чтобы не выпустить рвущиеся из груди всхлипы, чтобы не быть размазнёй в своих же глазах, — я поступил так, как должен был. Но почему так больно, мам? — Джефф до побеления вцепляется пальцами в кофту на своей груди, ощущая, что слёзы всё равно катятся по щекам, даже если он этого не хочет. Сатур никогда так много не плакал, как за последние несколько дней, и это становится ещё одним сигналом для того, чтобы понять: он явно что-то сделал не так.       — Дорогой, почему ты решил, что должен так поступить? — женщина перебирает спутанные пряди и прижимается губами к макушке.       — Потому что я не хочу делать ему больно каждый раз, когда у меня в голове что-то произойдёт, и я словлю панику.       — А сейчас ты разве не делаешь себе и ему больно? Не рвёшь его и себя на части? Я знаю, что ты у меня взрослый, умный и самостоятельный, но отношения — это не про одного человека, Джеффи, и ты не можешь принимать какие-либо решения, которые касаются вас обоих. Так нельзя, дорогой, с людьми, которых любишь, нужно говорить, объясняться, рассказывать о своих чувствах и переживаниях. Именно так достигается доверие и взаимопонимание. И я знаю, как тебе сложно и страшно, я всё это чувствую, но ты не можешь отрицать, что если болит так сильно, значит, это было важно.       Сатур кусает губы до крови, жмётся к матери, как маленький, стараясь спрятаться в её объятиях, как в детстве, скрыться от всего этого большого, сложного мира, жмурится до мелькающих под веками мушек и шепчет отчаянно правдивое:       — Я даже не мог представить, что я так сильно его полюблю, мам, — он обнимает женщину за талию и вдыхает родной запах, стараясь успокоиться, — но я как старая, пылящаяся в углу гитара, которую и выбросить жалко, и играть на ней уже не хочется.       Омега продолжает баюкать сына в своих руках и шепчет:       — Ты же знаешь, что любую гитару можно настроить, если очень постараться. И, может, она не будет звучать идеально, но жизнь вообще неидеальная штука, а её «настройка» в наших руках.       — Зачем ему неправильный омега, поломанный, неспособный побороть собственные страхи? — звучит тихо и отчаянно, но именно через эти слова Джефф ощущает себя тем Тонгом, который тоже считал, что не достоин любви. И Сатур не знает, в какой момент он из омеги, которому не нужен был ни один альфа в этом мире, для которого они всегда были слишком высокомерными и эгоистичными, превратился в того, кто готов переступить через себя, лишь бы альфа его простил. Один единственный и неповторимый, замечательный альфа.       — Ты — чудесный и невероятный, Джефф, любой альфа будет счастлив находиться рядом с тобой, являться твоей парой. И Баркод не исключение. Ничего непоправимого ты не совершил, малыш, в жизни можно исправить всё, кроме смерти, — женщина опускает глаза вниз и понимает, что вымотанный концертами, слезами и душевными метаниями Сатур тихо посапывает, уткнувшись в её шею, поэтому она договаривает одними губами, — я уверена, что ты найдёшь правильные слова, чтобы сказать всё, что чувствуешь. И юный альфа тебя обязательно выслушает, потому что любит тебя так же сильно, как и ты его.

~~~

      Крими смотрит на брата, который сидит, уткнувшись лбом в стекло, и уже было открывает рот, чтобы поинтересоваться, что случилось, когда Тин хрипло просит:       — Поехали домой, пожалуйста, — и его голос звучит так болезненно глухо, что девушка сжимает губы в тонкую полоску, но послушно заводит мотор и выезжает со стоянки. И она буквально кожей чувствует, что состояние брата связано с омегой, который поначалу ей даже нравился, а сейчас вызывает только раздражение. Но лезть в эти отношения она не видит смысла, так как Тин дал понять ещё в начале сентября, что он не позволит говорить плохо о Сатуре, даже если сам понимает, что омега поступает, как мудак.       Дома Баркод отказывается от ужина, отвечая односложно на вопросы, и закрывается у себя в комнате. Потому что ему нужно переварить всё, что произошло. Принять и понять, как жить и двигаться дальше. Потому что внутри всё болит и выкручивает от осознания того, что ему нельзя будет прикасаться, целовать, да даже лишний раз смотреть в сторону Джеффа. И это так невыносимо больно, что хочется вырвать сердце из груди и выбросить на помойку. Потому что Баркод любит, любит до бесконечности сильно, и готов принимать все проблемы, готов решать каждый вопрос, лишь бы омега был рядом.       Он останавливается на пороге комнаты и натыкается взглядом на стоящую в углу гитару. Волна ярости накрывает его буквально на секунду, но даже из-за неё Тин еле удерживается от того, чтобы не разбить подарок Джеффа.       «Потому что я тебя не люблю», — звенит в голове беспрерывно и громко, от этих слов невозможно убежать, спрятаться, хотя бы как-то спастись. И Тин ненавидит себя за то, что не верит Джеффу. Не верит, потому что вспоминает даже через пелену адской боли, раздирающей грудь, искусанные в кровь красивые губы и стоящие в глазах слёзы, готовые пролиться в любой момент. Так не выглядят, когда правда не любят, так не выглядят, когда «попробовали и ошиблись». Но ещё больше парень ненавидит себя за то, как альфа внутри него рвётся наружу, чтобы обнять, окружить лаской и теплом омегу, который страдает. Его альфа чувствует боль своей пары, а Баркод ненавидит его и себя за это. Потому что, какие бы мотивы ни были у Джеффа, значит, он посчитал, что ему так будет лучше. И Код не хочет быть тем, кто будет ходить за ним хвостом и навязываться, обязывать Сатура общаться с собой. Только вот внутренний зверь не понимает, воет, срываясь на хрип, и просится к любимому омеге, убеждённый в его ответной хоть и очень глубоко зарытой любви.       Тин настолько погружается в себя, свои чувства и эмоции, что не сразу замечает жар, прокатывающийся по телу волнами желания. Он уже знает, что это такое, знает, как переживать это состояние, вот только впервые со дня знакомства с Джеффом, он плачет, когда толкается в собственный кулак, не в состоянии прогнать из головы образ красивого парня. Потому что осознаёт, что ему нужно отвыкать от этих мыслей, нужно учиться жить без этого образа, хотя всё естество требует Сатура, каждая клеточка тела бунтует и хочет именно его: пометить, повязать, присвоить себе.       Весь следующий день Код проводит в постели, проваливаясь в сон, а потом просыпаясь от неистового желания. Низ живота каждый раз простреливает тупой болью, потому что ему мало собственной руки, а воображение дорисовывает гибкое тело Джеффа рядом с собой, в этой самой постели. В ушах звучат чарующие низкие стоны, и Тин не знает, куда ему от всего этого деваться.       После очередного, уже сухого оргазма Код тяжело дышит, смахивая со лба пот, блуждает мутным взглядом по комнате и натыкается на валяющуюся в углу кровати фиолетовую футболку омеги, которую он случайно сгрёб вместе со своими вещами. Он обнаружил её, когда разбирал сумку, да так и бросил здесь, на постели, обещая себе выбросить, как только ему станет немного лучше. Баркод тянется к ней, сминая в кулаке мягкую ткань и прижимая к лицу, но чувствует только еле уловимый запах парфюма, которым пользуется иногда Сатур.       Альфа рычит и вдыхает снова, не зная, что пытается учуять, злится, тянется к носу и аккуратно вынимает блокаторы. Да так и замирает, застывает с широко распахнутыми глазами, ощущая сладкий, горчащий на послевкусии, запах шоколада.       Тин снова зарывается носом в ткань и истерично смеётся из-за сюрреалистичности ситуации — его любимый омега пахнет именно так, как Коду и хотелось. Горько-сладким, пряным шоколадным ароматом, дурманящим и возбуждающим рецепторы. Он сразу вспоминает вопрос Джеффа о запахе геля для душа, воскрешает в памяти в мельчайших подробностях разговор в Сингапуре, и это становится последним аргументом в решении, которое крепло в нём с каждой минутой всё сильнее — альфа хочет ещё раз попробовать поговорить, переступить через себя, превозмогая боль. Потому что если бы Джефф не испытывал к нему ничего, его бы так не беспокоил вопрос о запахах, а полученный ответ не отразился бы на красивом лице таким облегчением.       Этим же вечером Тин снова едет к своему врачу, чтобы сдать анализы, и слышит ответ, который очень надеялся получить:       — Баркод, твой гормональный фон стабилизировался, мы можем убирать блокаторы. Но я рекомендую делать это постепенно, сначала дома, в кругу семьи, далее там, где всего несколько посторонних людей, постепенно отказываясь от них совсем.       Врач не спрашивает, был ли у альфы секс, из-за которого всё пришло в норму, но сам Код понимает, что это произошло из-за нервного срыва и гона, который начался раньше времени. И хоть это всё совсем не здоро́во и прекрасно, но теперь он точно знает, что Сатур — его омега, и не намерен его отпускать, даже если придётся переплыть ещё целый океан боли и преодолеть горы из метаний любимого Джеффа.

~~~

      Джефф невольно ищет в толпе знакомую макушку, но одёргивает себя и утыкается в телефон, стараясь не реагировать на окружающих. Горло першит и общее состояние с каждой секундой становится всё хуже, но он держится, надеясь, что пройдёт, потому что профессионал и не имеет права сейчас расклеиться, подвести всех тех людей, которые верят в него, которые хотят его увидеть и с ним спеть.       Он погружается в прострацию, поэтому не сразу замечает появление альфы. Состояние Кода сложно понять, потому что лицо скрыто за маской, а на глазах чёлка, но вопреки всем ожиданиям, Тин подходит к омеге и легонько дёргает за локоть, проговаривая тихое:       — Привет, — но сразу же отходит в сторону, ожидая их посадку в одиночестве. К нему присаживается девушка из стаффа, чтобы узнать, как у него дела, а Джефф иррационально злится, когда после каких-то слов альфы, она наклоняется и приобнимает его за плечи. Сатур отворачивается слишком резко, делая вид, что ему всё равно, и вовлекает Апо в разговор. Парень поднимает одну бровь, но предпочитает промолчать, чтобы не танцевать на одних и тех же граблях. Уже и так сегодня утром нарвался на рычащее:       — У нас что, больше не о чём поговорить? — которое убедило и Апо, и Тонга, и проходящего мимо Биу, что Сатур, мягко говоря, не в духе.       Весь каст чувствует незримое напряжение, витающее между самой милой и нежной, по их общему мнению, парой, но никто не решается влезать туда, куда их не просят. Даже Та не рискует подходить к альфе, потому что не хочет нарваться на грубость, да и чтобы не злить и так пышущего негодованием Джеффа. Которому хочется наподдать как следует за то, что не думает о чувствах альфы, а баюкает только собственное эго. И здоровый эгоизм — это замечательная вещь, помогающая установить и очертить личные границы, но омега напрочь забыл, что его собственные границы должны заканчиваться там, где начинаются границы другого человека. А он, похоже, считал, что Тин едва ли не его собственность, с которой можно было делать всё, что захочется. Играть, а потом ставить на полку. И проучить бы, показать, что у Баркода есть варианты и получше, чем запутавшийся омега, но юный альфа ярко пахнет мятно-горьким раздражением и подходить к нему не хочется совсем.       Они добираются до Манилы быстро и без происшествий, но там их моментально берут в оборот. Нужно подписать плакаты для фанатов и посмотреть сцену. А Кода с Джеффом ещё и утягивают на интервью, на котором они предпочитают не пересекаться взглядами и максимально натурально делать вид, что они не знакомы.       Баркод старается собраться с духом и начать сложный разговор, но злость на омегу перекрывает это желание. Она возрождается снова и снова, заталкивая на задний план всё то, к чему он пришёл, находясь дома. Уверенность во взаимности тает на глазах, потому что Сатур так отлично делает вид, что ему всё равно, а Код не может позволить себе втянуть его запах, чтобы распробовать эмоции на вкус: вокруг слишком много людей, и блокаторы, в таком случае, было бы опасно снимать, поэтому он старается ориентироваться на невербалику, которая, впрочем, не даёт ответов на его вопросы.       Джефф краем глаза следит за Тином, грустным, слегка раздражённым и, кажется, искренне не понимающим, что творится в голове у омеги.       «Если бы я сам знал», — горько думает парень и отвлекается на интервью, отвечая на вопросы. Это помогает спрятаться от тянущей боли и досады, сковывающей все внутренности и выворачивающей омегу наизнанку. Слова мамы звучат в голове, не переставая, даже когда он скручивается калачиком на диване и проваливается в сон. Ему не мешает ни окружающий его шум, ни громкие разговоры друзей. Единственное — ему мерещится мята, а секундой позже на его плечи опускается одеяло.       — Джефф… — сквозь пелену сна он слышит смутно знакомый голос, — давай, поднимайся и иди в номер. Что-то болит?       Омега осоловело моргает и смотрит на склонившегося над ним Понда, который прикладывает руку к его лбу, пытаясь понять, есть ли у него температура. Сатур приподнимается и садится, ощущая, как всё тело ломит и выкручивает, а глотать становится откровенно больно.       — Горло, — хрипит он, не замечая никого из ребят. Он закусывает губу и чувствует внутри еле уловимую досаду, что его альфы рядом нет. Но смутное воспоминание на грани со сном кажется почти реальным, когда он улавливает мятные нотки, исходящие от тёплой ткани, в которую он был укутан.       Понд хмурится и достаёт телефон, кому-то звонит и тихо переговаривается. Как позже оказывается, он просил кого-то из стаффа вызвать врача.       Доктор осматривает Сатура и выносит неутешительный вердикт:       — У него тонзиллит, воспалены связки, вряд ли он завтра сможет петь, — омега смотрит на мужчину внимательно и понимает, что у него в груди отчаянно бухает сердце. Разбитый, расстроенный из-за Баркода, он был просто не готов ещё и к таким новостям, поэтому как только Понд уходит, чтобы проводить врача, Джефф сбегает в свой номер, в надежде на лечебный сон, после которого всё должно прийти в норму (хотя бы в его мечтах). И совсем не ожидает стука в дверь.       — Войдите, — хрипит парень, не в состоянии отодрать себя от постели, когда улавливает знакомый яблочный запах. Байбл присаживается на краю постели и опускает на тумбочку пакет с какими-то пузырьками и коробочками, а рядом ставит тарелку, кажется, с бульоном.       — Пи’Тонг сейчас ещё репетирует, а Пи’Апо не рискнули к тебе пускать, побоялись, что он тебя до смерти залечит, — друг криво усмехается, похлопывая расстроенного омегу по плечу. Он раздумывает с десяток секунд о том, стоит ли ему сейчас тревожить Джеффа, но решает, что это может хотя бы немного его приободрить. Наверное. — Я слышал, что Баркод спрашивал у Пи’Понда, что с тобой.       И Сатуру хотелось бы огрызнуться, что ему всё равно, что это всё не важно. Но он понимает, что важно. Очень-очень важно. Именно поэтому он собирается с силами, садится, приваливаясь боком к Байблу, и берёт в руки тарелку. Все вокруг так о нём беспокоятся, что он просто не имеет права их подвести. От упоминания альфы внутренняя сущность жалобно скулит и буквально просится к нему, а Джефф бы и не против, вот только у него сейчас задача номер один — снять воспаление и отоспаться, а с Кодом что-то решать они будут уже завтра.

~~~

      Тина беспокоит состояние его омеги, а злость и обида отступают не то чтобы на второй — на десятый план, но он не решается лезть к нему сейчас, а когда Сатур засыпает на диване, просто укрывает его пледом, борясь с желанием прижаться губами к виску и забрать себе всё, что приносит Джеффу боль. Альфа внутри буквально требует окружить Сатура теплом, заботой и любовью, но Код боится, что вместо того, чтобы принести облегчение, он сделает только хуже, нервируя и раздражая своим присутствием.       Баркод узнаёт одним из первых, что к Джеффу приходил врач, поэтому спешит к продюсеру:       — Пи’Понд, что с… — мужчина вскидывает руку, заканчивая разговор по телефону, и переводит взгляд на юного альфу:       — Джефф в своём номере, сейчас кого-то из ребят отправлю к нему с лекарствами и едой, будем пытаться его вылечить до завтра, — он задумывается, внимательно разглядывает обеспокоенное лицо Кода, и добавляет, — тебе сходить не предлагаю, — Тин открывает было рот, когда его останавливают следующие слова, — и не потому что у вас какой-то разлад, просто ты сам выглядишь так, будто едва держишься на ногах, поэтому предлагаю тебе тоже идти спать. Завтра важный день и вы оба нужны мне здоровыми на сцене.       И альфе бы взбрыкнуть, поспорить, но он понимает, что Понд прав. Они, прежде всего, артисты, которые приехали, чтобы порадовать фанатов, и, несмотря ни на что, должны отработать программу на высшем уровне, даже если хочется быть не здесь и не среди этих людей, а там, куда просится душа.

~~~

      На следующее утро и Джефф, и Код чувствуют себя гораздо лучше. И хоть они всё ещё сторонятся друг друга, но альфа решает хотя бы через свою дурашливость немного подпитать омегу теплом и заботой, легко сжимая его плечи, пока Апо ходит по пятам, снимая каждый его шаг. И Сатуру сделать бы вид, что ему не нравится, что ему неприятно, но у него не получается остаться равнодушным, тёплые руки Кода ощущаются так правильно и нужно, что ему хочется натурально выть от разрывающих его противоречий. И вместо того, чтобы вывернуться из этих рук, парню хочется прижаться только сильнее.       Им делают причёски и наносят макияж, но они пребывают в каком-то пограничном состоянии, будто ощущают друг друга и понимают, что что-то между ними происходит. Незримо, на периферии сознания, но всё равно ощущается очень-очень явно.       И Сатур сканирует состояние Кода, следит за ним издалека и почти выключается из окружающей их суеты, когда наступает время выступления. Но прямо перед выходом на сцену происходит то, чего Джефф не мог предположить ни в одном из вариантов развития событий, ни в одной из миллиардов вселенных. Их с Тином тормозит раздражающий до глубины души омега и укладывает руки им на плечи.       Сатуру хочется поинтересоваться, когда Та успел стать бессмертным или котом с девятью жизнями, но этот вопрос не успевает вылететь из его рта, потому что Нанкун широко, мило улыбается, приобнимает и, вклинившись между их головами, шепчет так тихо, чтобы это осталось между ними троими:       — Я заберу его себе, учти, — и если Баркод немного осоловело хлопает длинными ресницами, не совсем осознаёт, к чему это было сказано и вообще, если честно, пребывает не совсем здесь, то Джефф прекрасно понимает, о чём речь и чуть ли не захлёбывается в волне собственничества, негодования и ревности. Ему хочется оттолкнуть Та, сказать, что он забывается и ему нужно вспомнить о том, где его место, но Сатур только хмуро смотрит и из-за этого совершает самую огромную ошибку, которую может допустить артист: выносит личные эмоции и переживания на сцену.       Он старается стряхнуть с себя всё, что ощущает, сосредотачивает своё внимание на выступлении и музыке, а песню Тина слушает, прикусив губы едва ли не до крови. Потому что от любимого голоса бросает в дрожь.       Для сценки Кима и Порчэя он поднимается к Тину и ощущает, как у него натурально дрожат колени. Он говорит свои реплики, заученные и отработанные до идеала, а потом встречается взглядом с альфой и понимает, осознаёт: сейчас здесь нет никаких Кимхана и Чэ, которые встретились после долгой разлуки. Есть только Джефф и Баркод, два влюблённых, но злых и даже испуганных человека. И если Коду страшно сделать шаг навстречу, открыться и снова получить болезненный удар, то Сатур боится потеряться, отдать себя полностью, но получить в ответ только боль, выкручивающую каждую мышцу и связку, выворачивающую наизнанку.       Поэтому именно Тин, а не Порчэ говорит:       — Я забыл всё плохое, что было между нами, — и омега внутренне умирает от мелькнувшего в глубине коньячных глазах отчаяния. Будто этой фразой Баркод даёт Джеффу шанс передумать, изменить своё решение, будто предлагает попробовать заново.       Омега отвечает:       — Я рад, — и направляется к синтезатору, чтобы вылить весь океан эмоций в песне, которая была предназначена любимому.       Он поёт, живёт этой песней, захлёбываясь в собственных эмоциях и ощущая, что они уходят в зал, отбиваются от стен и заставляют фанатов начать плакать, подпевая ему в унисон, переживая вместе с ним его боль и принятие, кажется, самого важного решения в своей жизни. И на этот раз он так сильно боится облажаться, что ему кажется, будто он не сможет сделать ни шагу, рухнет на колени прямо здесь, посреди сцены, разбиваясь, как хрупкая фарфоровая статуэтка, на тысячу осколков.       Баркод стоит за кулисами, совершенно не смотрит на сцену, и так ощущая эмоции своего омеги до мельчайших деталей. Даже блокаторы не помогают унять пробегающие электрическим током по нервным окончаниям яркие, сильные переживания, которые Сатур выплёскивает через музыку, прямо как его экранный персонаж.       Вот только разница в том, что Код не Чэ, может быть, он не из тех, кто будет говорить о своих чувствах и признаваться в своих привязанностях и слабостях словами через рот, но именно он разводит руки в стороны, когда Джефф спускается со сцены. Именно Баркод приглашает под свою защиту, безмолвно спрашивает: «Может ты передумаешь?»       У них обоих стоят слёзы в уголках глаз, когда омега замирает в двух шагах, прямо как пять минут назад на сцене. И эти два шага кажутся непреодолимой пропастью, которая разделит их жизнь на «до» и «после». Сатур понимает, что пути назад уже не будет, и именно эти два шага будут означать, что Кода он больше не отпустит, просто не сможет.       И они стоят перед выбором: повторить судьбу своих экранных персонажей или поступить так, как велит сердце. И прямо сейчас они так похожи на Кимхана и Чэ, что становится даже жутко. Только Джеффа и Баркода отличает от них то, что Сатур хмурится, кусает внутреннюю сторону щеки, раскачиваясь с пятки на носок, выискивает в болезненно блестящих глазах ответы на незаданные вопросы, а потом шагает вперёд, но не проходит мимо альфы, а обхватывает руками его шею и упирается лбом в плечо, вдыхая поглубже горько-сладкий запах мятного, ещё совсем хрупкого счастья и робкой надежды, пока по спине аккуратно скользят ласковые, заботливые руки.

~~~

      На афтепати они оба отпускают себя настолько, что захлёбываются друг в друге. Баркод с недоверием и щенячьим восторгом смотрит на Сатура, с упоением и трепетом ловит каждое его слово и взгляд, впитывает, откладывает, кормит внутреннего альфу, просто до жути счастливого, жмущегося ближе к такому важному и нужному человеку, к тому, без которого окружающий мир стремительно и бесповоротно потеряет краски. И хоть Код понимает, что между ними ещё ничего не решено, что дамокловым мечом продолжают нависать нерешённые, наждаком скребущие по коже вопросы, но Джефф гладит поясницу, улыбается болезненно искренне, и Тин понимает, что ради того, чтобы быть с этим парнем, он готов вообще на всё. И, наверное, это не совсем правильная и здоровая позиция, но он надеется, что когда-нибудь они придут к тому, чтобы в этих отношениях никому из них больше не было больно.       Хотя омеге больно даже сейчас от осознания того, что из-за своего нездорового восприятия и глупости он мог потерять этого светлого, доброго, по-настоящему любимого мальчишку, который одним своим присутствием делал мир Джеффа ярче и теплее, наполнял его жизнь смыслом, показывал, как на самом деле должны выглядеть уважительные отношения между партнёрами, друзьями, а потом и возлюбленными. Парню хочется плакать и смеяться одновременно, потому что он на своей шкуре почувствовал, каково это — обрести счастье, а потом его чуть не лишиться. И он не знает, кого ему нужно благодарить за то, что Баркод смотрит ласково, нежно, по-прежнему влюблённо, шепчет, делится всякими мелочами и с упоением слушает ответы Сатура.       Пока другие парни говорят свою речь, Джефф и Тин не могут отлипнуть друг от друга, не могут перестать касаться, трогать, впитывать такое нужное, просто необходимое и жизненно важное тепло. И поэтому никого из них не удивляет то, что остаток вечера проходит в тумане, а приходят в себя они только в своих номерах.       Сатур ерошит мокрые волосы, улыбаясь глупо-глупо и даже не пытаясь одёрнуть себя. Он знает, что со своими жирными, огромными тараканами он ещё долго будет бороться, уничтожать их, вытравливать из своей головы, но Код, похоже, будет рядом. Будет подавать баллончики с дихлофосом и держать за руку, аккуратно целовать в плечо и трогательно улыбаться. И, наконец-то, Джефф понимает, что готов ради этого альфы постараться, потому что вопреки сказанным словам любит до дрожи в кончиках пальцев и осознаёт, что не готов отпустить.       Омега так погружается в мысли, что вздрагивает, когда слышит стук в дверь. Он готов был увидеть на пороге своего номера кого угодно, кроме… Та.       Парень вальяжно заходит внутрь и прикрывает за собой дверь, чтобы не было лишних ушей, и приваливается плечом к стене. Сатур тоже пытается казаться расслабленным, складывает руки на груди и криво усмехается, ожидая чужих слов.       Нанкун, напротив, смотрит серьёзно, без тени улыбки:       — Знаешь, Пи’Джефф, у нас с тобой никогда не было проблем и недомолвок, коллеги и коллеги с разным кругом общения и друзьями. Но, видишь ли, так получилось, что полюбили мы с тобой одного и того же человека, — Сатур невольно напрягается, но молчит, слушает чужую уверенную речь. А Нанкун выпрямляется, засовывает руки в карманы и подходит ближе, продолжая, потому что ему больше нечего терять, — и проблема в том, что этот человек очень сильно любит именно тебя, а меня считает прекрасным, бескорыстным другом. И я правда стараюсь таким быть, могу оказать поддержку, или просто поиграть в игры и поболтать. Потому что я уважаю его выбор, потому что знаю, что сердцу не прикажешь. Но…       — Какое ещё «но», Нанкун? — несмотря на усмешку, приклеенную к губам, голос Сатура звучит напряжённо и зло, а внутренний собственник желает больше никогда в жизни не видеть этого парня рядом со своим альфой. Вот только Та улыбается, подходит ещё ближе, чувствуя в себе такое количество смелости, что можно было бы её разделить между всем кастом, и понижает голос:       — Но если ты снова его обидишь, я начну действовать, и сделаю всё, чтобы у тебя его забрать.       — Баркод не вещь! — Сатур держится из последних сил, чтобы не толкнуть зарвавшегося мальчишку, следующие слова которого вводят в ступор:       — Неужели ты это понял?! — улыбка, вальяжность, расслабленность слетают в один миг. — А теперь запомни эти слова и напоминай себе каждый раз, когда тебе захочется поставить игрушку на полку. Он — не вещь и не бездушная собственность. И он любит именно тебя, такого прекрасного для фанатов Джеффа Сатура, и такого порой бессердечного Пи’Джеффа для Кода.       Та дышит тяжело и поверхностно, будто пробежал стометровку, выпаливает всё, как на духу, не давая вставить Сатуру ни слова. Потому что ему и сказать-то собственно нечего. Он кусает щеку изнутри, нервно жуёт мягкую плоть и понимает, с омерзением осознаёт, что омега прав. Прав абсолютно во всём, в каждом слове и предложении, даже в каждом раздражённом взгляде. Джефф сжимает кулаки от бессилия, смотрит тупо перед собой и как сквозь пелену слышит фразу уже выходящего из номера Нанкуна:       — Моё просто дружеское отношение к Коду закончится в тот момент, когда ты снова сделаешь ему больно.       И Сатуру становится мерзко от того, что звучит не «если», а «когда». Но омега не намерен больше это допустить. Потому что Баркод поверил в него, поверил в них, и Джефф приложит вагон усилий, чтобы убедить альфу, что всё было не зря.

~~~

      Баркод слоняется по своему номеру из угла в угол, не находя себе места. Они с Джеффом вроде как помирились, но ему непонятно, может ли он сейчас заявиться к омеге, или лучше дать ему время отдохнуть и прийти в себя. И Код не знает, не понимает, как ему быть, ощущая себя оленёнком, едва вставшим на свои тонкие, подкашивающиеся ноги, когда каждый шаг — угроза пропахать носом землю. Но и если стоять на месте или вообще присесть обратно, он же тогда никогда не научится ходить.       И альфу уже начинает подташнивать от собственных метаний и распирающих голову мыслей, когда в его номер буквально заваливается Тонг с каким-то пакетом и контейнером наперевес.       — Так, хорошо, ты на месте. На, неси, — омега разводит бурную деятельность, всучивает в руки Тину свою ношу и подталкивает в сторону двери.       — Я… Что… Пи’Тонг! — Код тормозит почти на пороге и оборачивается на парня, который слишком наигранно и показательно закатывает глаза.       — Мне сказали отнести лекарства и еду Джеффу, но у меня как бы в планах прогулка с Нодтом и мне некогда нянчится с заболевшими по дурости омегами, — он бурчит, фырчит, а Баркод расплывается в благодарной улыбке. Тонг никогда в жизни между помощью другу и свиданием не выбрал бы второе, а сейчас это его способ попробовать их помирить, свести вместе. Омега с понимающей улыбкой на лице даёт такой огромный повод для встречи, что Тин, не раздумывая ни секунды, бросается ему на шею, выкрикивая:       — Спасибо! — и смывается из номера.       Уже перед дверью Сатура он тормозит, переступает с ноги на ногу, раздумывая всего секунду, а потом делает глубокий вдох, поднимает руку и достаточно громко стучит.       Внутри слышится какой-то шум, а затем дверь распахивается:       — Ещё не всё ска… Код? — Джефф подвисает, совсем не ожидая увидеть здесь альфу.       Тин немного сконфуженно улыбается, стараясь не выдать ничем своего волнения, смотрит на уставшее, немного осунувшееся лицо и протягивает вперёд лекарства и еду:       — Пи’Тонг просил передать… Вот… — Сатур молча забирает из его рук пакет и кусает губу, не в состоянии подавить волнение. Он понимает, что сегодняшний день слишком утомил и вымотал его, а болезнь, всё ещё мелькающая на задворках, делает только хуже. И он точно не готов к сложному, объёмному и долгому разговору. Но также Джефф понимает, что не может отпустить собравшегося уходить Баркода, хватает его за запястье и шепотом, который звучит громче крика, просит:       — Останься.       Тин думает, что не дождётся от омеги ничего, кроме грустного, больного взгляда, здраво рассуждает, что сейчас им обоим просто нужен отдых и сон, уже даже разворачивается, когда ощущает прикосновение и слышит всего одно слово, которое скручивает внутренности медовой болью.       Они молча заходят в номер, и пока Джефф съедает свой ужин и пьёт таблетки, Код направляется в ванную. Он замирает перед большим зеркалом, рассматривает своё измученное, но по-дурацки счастливое лицо, почти не задумываясь, тянется к носу и достаёт один блокатор, потому что если вытащить сразу оба, запах любимого омеги может опьянить. Хотя даже без одного альфа так ярко и вкусно ощущает запах шоколада, что невольно облизывается, ожидая почувствовать на губах горчащую сладость.       Когда Баркод возвращается в номер, Сатур уже лежит на кровати, прикрыв глаза, а рядом на тумбочке горит ночник. Тин неуверенно мнётся посредине комнаты, продолжая наслаждаться сладко-горьким запахом, когда Джефф приподнимается на локтях и хрипло зовёт:       — Иди ко мне, — и как только альфа опускается на постель, обнимает поперёк груди и утыкается холодным носом в шею, прикрывая глаза. Коду кажется, что он должен, просто обязан что-то сказать, но омега такой болезненно хрупкий сейчас, что вместо любых слов он обвивает руки вокруг тонкой талии и прижимается губами ко лбу. Их обоих окутывает дурманяще любимый аромат пары, который усмиряет, успокаивает внутренние сущности, и помогает, наконец, расслабиться, купаясь в ощущении дома.       Сатур даже не замечает, как проваливается в сон, уже на задворках сознания, на уровне галлюцинации слыша тихие слова:       — Как же чудесно ты пахнешь, Пи’Джефф, — которые уже завтра воспримет, как часть хорошего сна.

~~~

      Сатур просыпается удивительно выспавшимся и отдохнувшим, довольно прижимается теснее к тёплому телу и шепчет:       — Доброе утро, Код, — он поднимает взгляд вверх и немного приподнимается, смотрит в сонные глаза со слипшимися стрелками длинных ресниц и шумно сглатывает, не находя больше слов. Точнее, слов у него отсюда и до Марса, но сейчас у них просто нет на это на всё времени и сил.       Баркод аккуратно гладит поясницу и спину омеги, улыбается отчаянно грустно, а его взгляд наполнен такой тоской и надеждой, что у Сатура снова возникает желание треснуть чем-то самого себя.       — Доброе утро, Пи’Джефф, — голос после сна хриплый и низкий, совсем непривычный, но от этого он не становится менее приятным и родным, любимым. Омега смотрит в тёмные глаза, неуверенно, аккуратно протягивает руку, почти касаясь щеки, и замирает в нескольких миллиметрах, чувствуя кожей исходящее тепло. Он не до конца уверен, что ему можно дотронуться, потому что именно он был тем, кто едва всё не разрушил своим ебучим страхом и триггерами размером с Мадагаскар.       Вот только Тин стирает последние сомнения, прижимается к немного шершавой ладони и прикрывает глаза, расплываясь в нежной улыбке.       — Я люблю тебя, — эти слова заставляют Кода вскинуться на постели и неверящим взглядом посмотреть на едва ли не плачущего омегу, который обнимает за шею, выдыхает тихо, — прости меня. Прости меня за то, что я сказал, Код. Нам нужно о многом поговорить, а я понимаю, что сейчас мы сделать это не сможем, просто не успеем, поэтому я хотел бы, чтобы ты знал — на самом деле, я люблю тебя.       Альфа садится на постели ровнее и обвивает Сатура поперёк спины, прижимая к себе. Гладит между лопаток и совсем не ощущает, как начинает плакать, стискивая омегу в своих руках сильнее и мягко целуя в плечо.       — Я тоже тебя люблю, Пи’Джефф. И я понимаю, что у нас сейчас мало времени… — у него не получается удержать всхлип, когда Джефф зарывается пальцами в его волосы и начинает аккуратно перебирать пряди, — но я готов услышать всё, что ты захочешь мне рассказать. Я готов сделать всё, ради того, чтобы быть с тобой. Потому что… — он делает рваный вдох, катая на языке шоколадную сладость, — потому что без тебя мне плохо.       — Мне тоже, Код, — омега сгибается и утыкается носом в макушку, дышит рвано, стараясь надышаться впрок, — мне тоже плохо. Поэтому, — он обхватывает лицо Тина ладонями и смахивает дорожки слёз, — мы обязательно поговорим, когда вернёмся в Таиланд. У меня есть мероприятия, но я сделаю всё, чтобы выкроить время, — а после этого невесомо прикасается к мягким губам своими, будто скрепляет обещание поцелуем. И ему настолько плевать даже на утреннее дыхание, потому что ему важнее сейчас дать понять Коду, что он настроен действительно серьёзно и не собирается отступать.       А перед завтраком просто обнимает Тонга, безмолвно благодаря за то, что вчера вечером прислал к нему Тина.       — Я уже говорил, что хочу твоего счастья, — омега обнимает парня в ответ и чмокает в макушку, а через две минуты уже тискает Баркода, который сияет робкой, но счастливой улыбкой, полной отчаянной надежды.