Напишем эту песню вместе!

Учебный год подходил к концу, и мир за окнами общежития преобразился. Суровая зимняя серость уступила место мягким, словно акварельными красками, оттенкам весны. И самое главное чудо этого сезона — сакура — наконец расцвела. В то утро Урарака проснулась не от будильника, а оттого, что в приоткрытое окно ворвался ветер, наполненный сладковатым, едва уловимым ароматом цветущих деревьев. Она потянулась, улыбнулась своим мыслям и впустила в комнату этот запах перемен. На тумбочке лежала записка, оставленная Бакуго накануне вечером: «Не вздумай проспать завтра. Сакура ждать не будет. И я тоже». Грубым, угловатым почерком, но от этих слов сердце замирало. Внизу уже царила суматоха. Мина, раскладывая на столе огромный бенто с едой, громко спорила с Киришимой о том, кто понесет самую тяжелую сумку. Момо элегантно поправляла свой весенний пастельный плащ и попивала чай из термоса, за которым следил молчаливый, но внимательный взгляд Шото. Изуку, как всегда, был собран, но его лицо сияло предвкушением. Даже вечно сонный Айзава выглядел чуть более расслабленным. — Все готовы? — прокричал Иида, делая перекличку. Его голос звенел командными нотками. — Питье, еда, пледы! Ничего не забыли? — А радость? — ехидно спросила Джиро, настраивая свой бас, который она тащила с собой «на всякий случай». — Радость мы взяли? Бакуго спустился последним, и его появление не осталось незамеченным. Он был в простой черной футболке, светлом кардигане, который Урарака купила ему на прошлой неделе («Ты же умрешь в черном, когда будет жарко!»), и джинсах. За спиной — знакомый черный чехол с гитарой. Он выглядел расслабленным, но его алые глаза искали кого-то в толпе. Нашли. И на мгновение уголок его губ дернулся в едва заметной, но самой настоящей улыбке. Урарака стояла у окна, залитая солнечным светом. На ней было легкое, цвета слоновой кости платье в мелкий розовый цветочек и белый кардиган. Волосы, ставшие длиннее за эти месяцы, были распущены и падали на плечи мягкими волнами. В руке она держала небольшую корзинку с домашним печеньем. Они встретились взглядами. В этом взгляде было всё: тихое «я тебя вижу», наше «я тебя ждал» и общее «мы идем туда вместе». Кивнув друг другу, они вышли на улицу, где их уже ждал школьный автобус. Парк, куда они приехали, был настоящим царством сакуры. Деревья росли по обе стороны широкой аллеи, и их ветви, отяжелевшие от бело-розовых гроздьев, склонялись, образуя живой, воздушный тоннель. Лепестки кружились в воздухе, падая медленно, как снежинки в замедленной съемке, устилая землю розовым ковром. Воздух был наполнен их невесомым ароматом, птичьим щебетом и смехом других людей, пришедших на праздник. Класс быстро нашел идеальное место — небольшой пологий холм в конце главной аллеи, откуда открывался вид на реку, чьи воды отражали зеркальную гладь неба с розовыми облаками из лепестков. Ребята расстелили большие, яркие пледы, на которые тут же были водружены горы еды. Момо, как всегда, превзошла саму себя — ее корзины ломились от онагири, маленьких сэндвичей, маринованных овощей, рисовых шариков и множества сладостей. Разговор, как обычно, был бурным. Темы сменяли одна другую с калейдоскопической быстротой. — Я говорю вам, новый альбом UVERworld — это просто взрыв мозга! — горячился Дэнки, размахивая куском пиццы. — Взрыв мозга — это то, что случилось с тобой, когда ты упал со сцены на прошлом фестивале, — парировала Джиро, но без злобы. — А альбом — средненький. — Зато басовые партии там — огонь! — не сдавался Каминари. — Спорим, наша новая песня прозвучит громче? — усмехнулся Киришима, подмигивая в сторону Бакуго, который сидел чуть поодаль, на самом краю пледа, прислонившись к стволу дерева. Бакуго не ответил. Он смотрел куда-то вдаль, но его пальцы нервно барабанили по гитарному чехлу. Волнение. Это было новое для него чувство, когда речь шла о музыке. Обычно он выходил на сцену с яростью и уверенностью. Сегодня… сегодня он собирался спеть песню для них. И, что было страшнее всего, — для Нее. Урарака, сидевшая в кругу девушек, то и дело бросала на него взгляды. За эти полгода, прошедшие после их объяснения в холодной учебной комнате, все изменилось. Они стали парой. Но не в том слащавом, голливудском смысле. Они все так же ссорились из-за аккордов, язвили друг на друга и могли не разговаривать целый вечер, если один из них был не в духе. Но также они вместе пили чай по вечерам, она поправляла его воротник перед выходом, а он, не говоря ни слова, мог набросить ей на плечи свою куртку, если замечал, что она замерзла. Их любовь была как их музыка — громкая, резкая, порой хаотичная, но всегда искренняя и полная страсти. — Очако-тян, ты его вообще слышишь? — ткнула ее локтем Мина, указывая на что-то в телефоне. — А? Что? Прости, задумалась, — покраснела Урарака. — «Задумалась» она! — усмехнулась Джиро. — Думаешь о своем взрывном гении? Не волнуйся, он никуда не денется. Девушки рассмеялись, а Урарака, смущаясь, опустила глаза, украдкой все же бросив взгляд на Бакуго. И тут она увидела — он смотрел на нее. Прямо. Без привычной маски раздражения. Его взгляд был теплым, сосредоточенным, будто она была самым красивым зрелищем в этом парке, более прекрасным, чем вся цветущая сакура. Она встала, стряхнула с платья розовые лепестки и, перешагнув через Мину, подошла к нему. — Можно присесть? — спросила она тихо. — Я не король, чтобы спрашивать разрешения, — буркнул он, но отодвинулся, давая ей место на траве рядом с собой. Она села, прижавшись плечом к его плечу. С этого места открывался прекрасный вид на аллею, где кружились лепестки, и на реку вдалеке. Отсюда шумный разговор одноклассников казался приглушенным, фоновым. — Красиво, правда? — сказала она, глядя на танец лепестков. — Ага, — ответил он, но смотрел он не на сакуру. Он смотрел на нее — на кончик ее носа, на то, как ветер играет с прядями ее волос, на маленькую родинку за ухом, которую он знал лучше всех. — Прекрати на меня пялиться, — она покраснела, чувствуя его взгляд кожей. — А то я тоже начну. — И что? Я не против, — он усмехнулся, но отвел глаза, сделав вид, что изучает этикетку на бутылке с водой. — Ты сегодня сам не свой, — заметила она, кладя голову ему на плечо. — Волнуешься? — С чего бы? — слишком быстро ответил он. — Кацуки, — она назвала его по имени, что делала все чаще, и от этого его имя в ее устах звучало как самая нежная мелодия. — Я вижу. Он вздохнул, провел рукой по своим волосам, взлохмачивая их еще больше. — Я никогда не пел… написанное мной… вот так. Для людей. Не для себя. — Ты пел со мной, — напомнила она, поворачивая к нему лицо. Их разделяли несколько сантиметров. — С тобой — другое, — он посмотрел ей в глаза. — С тобой — как дышать. Легко. Даже когда тяжело. Ее сердце пропустило удар. За эти месяцы он научился говорить такие вещи. Не часто, не пафосно, но всегда к месту и всегда — правду. — Тогда спой для них так, как поешь для меня, — прошептала она. — И все будет хорошо. Он на секунду замер, будто взвешивая ее слова, потом кивнул. Один короткий, твердый кивок. — Хорошо. В этот момент, откуда-то из центра их шумной компании, Мина закричала: — Эй, вы, голубки! Хватит ворковать! Идите ешьте, пока Киришима не слопал все овощи! — А что?! Они полезные! — возмутился тот. Разговор на пледах возобновился с новой силой. Урарака вернулась к девушкам, а Бакуго остался сидеть под деревом, наблюдая за всей этой картиной. Странно, всего год назад он был одиноким волком, который терпел этих людей лишь потому, что они учились в одном классе. А теперь… теперь они были его стаей. Шумной, бестолковой, иногда невыносимой, но своей. И во главе этой стаи, в самом центре его мира, сияла она — его Очако. Обед прошел весело и шумно. Были споры о музыке, были дурацкие шутки, был смех, были мгновения тишины, когда все просто любовались сакурой и наслаждались теплым весенним днем. Изуку прочитал небольшую лекцию об истории ханами (праздника цветения сакуры), которую слушали только Иида и Цую. Денки пытался сделать селфи на фоне розового водопада, и в кадр постоянно влезал недовольный Бакуго, который, впрочем, никуда не уходил. Мина и Торю устроили конкурс на лучший танец с падающими лепестками, и судьи (Момо и Шото) так и не смогли выбрать победителя, признав ничью. Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в золотисто-розовые тона и смешиваясь с цветом лепестков, Бакуго поднялся. Он взял гитару и, не говоря ни слова, отошел на несколько метров в сторону, где стояла старая каменная скамья, окруженная цветущей сакурой. Здесь было тише, и акустика обещала быть лучше. Шум стих сам собой. Все замерли, глядя на него. Бакуго сел на скамью, положил футляр на колени, медленно расстегнул замки. Он не смотрел ни на кого. Только на гитару. На ее полированное дерево, на струны, на гриф. Потом его взгляд поднялся и нашел Очако. Она стояла чуть поодаль от остальных, прижав руки к груди, и в ее глазах светилась такая вера и надежда, что у него перехватило дыхание. — Эта песня… — начал он, и его голос, обычно резкий и громкий, сейчас звучал приглушенно, почти хрипло. — Я начал писать ее осенью. Не знал, зачем. Не знал, для кого. Просто… слова и ноты, которые не давали спать. А потом я понял. Она — про то, как хаос может обрести форму. Как шум может стать мелодией. Как… — Он запнулся, сглотнул. — Короче, заткнитесь и слушайте. Он провел пальцами по струнам. Первый аккорд был тихим, почти робким. А затем полилась музыка. Песня: «Свет в тишине» В пустой комнате, где эхо бьется о стены, Я искал аккорд, чтобы разбудить весну. Ты пришла как дождь, как обещание перемены, И шепнула: «Сыграй мне ту песню, что не спится в тишине». Припев: Ты — мой свет в тишине, ты — мой крик в пустоте, Ты — причина, по которой я не бросил искать. Я взрывался, падал, но в твоей простоте Нашёл то, что заставил меня снова дышать и мечтать. В твоих глазах — сакура, в твоем смехе — гитара, Ты учила меня, что злость — это не сила. Я был одинок, как последний удар, А ты просто была и меня ослепила. И пусть мир говорит, что мы слишком разные, Пусть ветер сбивает с пути лепестки. Я нашел свою ноту в симфонии странной, Где только мы двое — и струны, и стихи. Припев: Ты — мой свет в тишине, ты — мой крик в пустоте, Ты — причина, по которой я не бросил искать. Я взрывался, падал, но в твоей простоте Нашёл то, что заставил меня снова дышать и мечтать. И если однажды мелодия стихнет, Я вспомню, как падал розовый снег. Как ты улыбнулась, и мир стал тише, И я наконец-то понял: я жил ради этих... ...этих мгновений. Ради этих встреч. Ради твоих рук, что умеют беречь. Он взял последний аккорд, и струна долго звенела в тишине. Никто не шевелился. Даже лепестки, казалось, замерли в воздухе. А потом раздался взрыв аплодисментов. — Браво, Бакуго! — закричал Киришима, хлопая так, будто от этого зависела его жизнь. — Это… это было невероятно! — выдохнула Момо, вытирая слезы. — Я знала, я знала, что ты гений! — рыдала Мина, шмыгая носом. Джиро молча кивнула, и в ее глазах стояло уважение профессионала. Изуку просто улыбался — широко, искренне, без тени ревности или зависти. Шото похлопал, сдержанно, но с явным одобрением. Но Бакуго не видел и не слышал никого, кроме нее. Урарака стояла, и по ее щекам текли слезы — не грусти, а чистой, огромной радости и гордости. Она не вытирала их, позволяя себе быть уязвимой и открытой в этот момент. Он подошел к ней. Всего несколько шагов, которые показались вечностью. — Ну как? — спросил он, с вызовом, но в его глазах была мольба. — Кацуки… — только и смогла выдохнуть она. А потом бросилась ему на шею, обнимая так крепко, как только могла, и шепча ему на ухо сквозь слезы: — Это самая красивая песня, которую я когда-либо слышала. Потому что она — твоя. И потому что она — про нас. Он обнял ее в ответ, уткнувшись лицом в ее пахнущие сакурой волосы, и на секунду закрыл глаза. Все было правильно. Все было на своих местах. Их одноклассники, видя эту сцену, разразились свистом и аплодисментами с новой силой. Джиро тут же включила запись на телефоне («Это в архив, для истории!»), Мина плакала уже в открытую, а Киришима и Дэнки устроили импровизированный фейерверк из петард, которые предусмотрительно припрятал Минета (и тут же был ими же и наказан). Когда солнце почти коснулось горизонта, окрасив все вокруг в пурпурно-розовые тона, а лепестки сакуры закружились в последнем, особенно ярком танце, Урарака и Бакуго незаметно ушли. Они шли по аллее, держась за руки, молча, наслаждаясь теплым вечером и чувством умиротворения. Позади остался шум их класса, который постепенно тоже начал собираться в обратный путь. Впереди был только парк, который с каждым шагом становился все тише и пустыннее. — Я до сих пор не могу поверить, что ты спел это, — сказала Урарака, нарушая молчание. В ее голосе все еще звенела радость. — При всех. Ты, Бакуго Кацуки, который никому ничего не доказывает, который выше всего этого… — Заткнись, — беззлобно перебил он, сжимая ее руку чуть крепче. — Не надо меня идеализировать. Я спел не для них. Я спел для тебя. Они просто были свидетелями. — Я знаю, — она улыбнулась и начала напевать мелодию его песни себе под нос: «Ты — мой свет в тишине, ты — мой крик в пустоте…» — Не пой, — попросил он, но его губы растянулись в улыбке. — У меня в голове весь вечер эта мелодия будет крутиться, и так. — Значит, мы будем в одинаковом положении, — парировала она. — У меня тоже. Они вышли к небольшой площади, где стояла одинокая кабинка с кофе — «To Go», работающая до позднего вечера. Бакуго подошел к окошку. — Два латте. Один — с двойным шоколадом и сиропом, — сказал он, не спрашивая. — Ты уже знаешь мой заказ наизусть, — прокомментировала она, когда они отошли с двумя картонными стаканчиками в руках. — Ты пьешь одно и то же полгода. Это несложно запомнить, даже для моей «тупой башки», как ты выражаешься. — Я никогда так не говорила! — возмутилась она. — Думала, — усмехнулся он. Они сели на скамью под старой сакурой, чьи ветви нависали над ними, как розовый шатер. Лепестки падали прямо в их кофе, и они, не сговариваясь, их вылавливали и выбрасывали, смеясь над этим маленьким ритуалом. — Ты помнишь, как мы впервые встретились? — спросила она, отпивая глоток. — Ты упала с лестницы в первый день, — сказал он без паузы. — И все свои ноты рассыпала. А потом начала на меня орать, что я виноват, хотя я стоял в трех метрах и даже не смотрел в твою сторону. — Потому что… Стоп. — она заткнулась и хмуро посмотрела на него — Это ведь было не так! — Да? — он замолчал, потому что она толкнула его в плечо. — Другого сюжета я не припоминаю. Урарака ударила уже с новой силой, парень рассмеялся и все же признал, что все было не так. — А потом ты научил меня завязывать галстук, — вспомнила она с нежностью. — И кормил кота. — Тот кот до сих пор меня узнает, — он гордо вскинул подбородок. — Даже когда ты рядом, он сначала ко мне подходит. — Потому что ты его балуешь дорогими консервами, а я — обычным сухим кормом! — рассмеялась она. Они говорили обо всем. О школе, которая почти закончилась, о предстоящих летних каникулах, о новых песнях, которые хотели написать вместе. О странностях одноклассников — о том, как Иида до сих пор пытается ввести «планер для эмоций» и как Мина уже третью неделю красит ногти в цвет сакуры. — А помнишь, как мы поссорились в феврале из-за той проклятой аранжировки? — спросила она. — Ты была неправа, — тут же ответил он. — Я была права, просто ты не хотел это признавать! — вскинулась она. — Я не разговаривал с тобой три дня. Это был самый долгий три дня в моей жизни, — признался он, глядя на лепестки. — Я даже не мог играть. Все звучало… не так. — Я тоже, — тихо сказала она. — Я плакала в подушку, представляя, что ты мне скажешь: «Убирайся, щекастая, мне не нужны такие партнеры». — Идиотка, — он фыркнул. — Ты нужна мне. Как воздух. Как гитара. Как… как эта сакура, которая цветет только раз в году, но ради этого стоит ждать целую зиму. Она посмотрела на него, и в ее глазах снова защипало от слез, но на этот раз она сдержалась. — Ты стал очень романтичным, Кацуки. — Только с тобой, — сказал он, и это была правда. — И только иногда. Не привыкай. Они замолчали. Закат догорал, и мир стал мягким, сиреневым, как будто кто-то накинул на него прозрачную, светящуюся вуаль. Кофе остыл, но они все еще держали стаканчики в руках, не желая отпускать этот момент. — Знаешь, о чем я думаю? — спросил он вдруг. — О чем? — О том, что если бы я не пошел в тот день в парк, не увидел, как ты кормишь кота, не услышал, как ты поешь под дождем… Я бы никогда не написал эту песню. Никогда не узнал бы, что это такое — хотеть создать что-то не из злости, а из… любви. Слово повисло в воздухе. Он не часто его произносил. Но когда произносил, оно звучало как выстрел — громко, чисто, окончательно. — Я люблю тебя, Урарака Очако, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — И я не знаю, что делать с этим чувством, кроме как писать о нем песни и играть их для тебя. Она отставила стаканчик в сторону, повернулась к нему и взяла его лицо в свои ладони. Он был теплым, его кожа пахла солнцем и сакурой. Его глаза, алые как маки, смотрели на нее с такой интенсивностью, что дух захватывало. — Я люблю тебя, Кацуки Бакуго, — ответила она, и каждое слово было выстрадано, выпето, выстрадано за эти полгода. — И я не знаю, что делать с этим чувством, кроме как быть рядом с тобой. Всегда. Даже когда ты кричишь. Даже когда мы ссоримся. Даже когда ты прав, а я не хочу это признавать. Он усмехнулся. — Последнее — часто. — Неправда! — возмутилась она, но он уже не слушал. Он наклонился и поцеловал ее. Это был не тот жадный, отчаянный поцелуй в гостиной, полный страха и неопределенности. И не тот робкий, нежный поцелуй у двери ее комнаты, полный обещаний. Это было что-то новое. Спокойное, глубокое, уверенное. Поцелуй, который говорил: «Я здесь. Ты здесь. Мы вместе. И это навсегда». Ее пальцы скользнули в его волосы, такие мягкие, шелковистые, как она и запомнила в ту ночь, когда он уснул на ее кровати. Его руки обвили ее талию, притягивая ближе, будто он боялся, что она исчезнет, растворится в этом розовом снеге. Лепестки сакуры падали на них, запутываясь в ее волосах, оседая на его плечах. Мир замер. Не было школы, не было одноклассников, не было прошлого и будущего. Был только этот парк, этот закат, этот поцелуй и бешено бьющиеся сердца, которые наконец-то нашли свой идеальный ритм. Когда они оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, их лбы касались, и они смотрели друг на друга, улыбаясь — глупо, счастливо, совершенно уязвимо. — Это была хорошая идея — прийти сюда, — прошептала она. — Моя идея, — напомнил он. — Не спорь, — она чмокнула его в кончик носа. — Просто будь счастлив. — Я счастлив, — сказал он, и это было самой большой правдой этого вечера. — Когда ты рядом. Они еще долго сидели на скамье, уже не говоря ни слова, просто держась за руки и глядя, как последние лучи солнца угасают за горизонтом, как лепестки сакуры продолжают свой бесконечный, завораживающий танец. Вдалеке слышались голоса их одноклассников, которые наконец собрались и кричали, чтобы они возвращались, что автобус ждет. Но они не торопились. У них впереди была целая жизнь, чтобы возвращаться. А пока был только этот вечер, этот парк, эта сакура и они двое — взрывной гений и его муза, которые нашли друг друга в шуме этого мира и больше не хотели терять. — Пошли, — сказал он наконец, поднимаясь и протягивая ей руку. — Пошли, — ответила она, вкладывая свою ладонь в его. Они пошли по аллее, усыпанной розовым ковром, медленно, позволяя лепесткам осыпать их с головы до ног. Впереди их ждал автобус, шумные одноклассники, долгая дорога обратно в общежитие, а потом — новый день. Но сейчас, в этот самый момент, не было ничего, кроме этого пути вдвоем. И это было прекрасно. Конец.