Напишем эту песню вместе!

Учебная комната была тихой, почти святой тишиной, нарушаемой лишь далеким гулом города за окном и легким свистом ветра в приоткрытой форточке. Воздух был прохладным и пах старой бумагой, грифельной пылью и осенней сыростью. На столах, залитых мягким светом настольных ламп, лежали забытые тетради и учебники, как немые свидетели ежедневных академических битв. Урарака, войдя, машинально подошла к ближайшему столу и уставилась в скучный линолеум пола, будто надеясь там найти подсказки, что говорить. Ее руки дрожали, сплетенные перед собой. Весь груз признания подругам, вся решимость, что вела ее сюда, казалось, испарились, оставив лишь голую, трепещущую нервозность. Бакуго закрыл дверь с тихим щелчком, отрезав их от внешнего мира. Он не сел, а скорее прислонился к краю стола, полуприсев на него, скрестив руки на груди. Но это не была поза защиты или отстраненности. Его взгляд, тяжелый и неотрывный, был прикован к ее профилю. Он изучал линию ее щеки, вздернутый кончик носа, ресницы, отбрасывающие тени на кожу. Он видел, как она глотает, как напряжена ее шея. И тогда, глядя на нее, на эту девушку, которая ворвалась в его жизнь, как ураган наивности и упрямого таланта, что-то в нем окончательно перевернулось. Стена высокомерия, злобы, страха быть уязвимым — все это рухнуло, обнажив простую, неоспоримую правду. Его зрачки расширились в полумраке комнаты, впитывая каждый ее контур. На его обычно напряженных губах появилась не ухмылка, не саркастическая усмешка, а самая настоящая, немного неуверенная, но бесконечно мягкая улыбка. А взгляд… Его алые глаза, обычно метавшие молнии, сейчас светились теплом, таким ясным и беззащитным, что он мог кричать лишь об одном. Всего о трех словах, которые он никогда раньше никому не говорил и, возможно, даже сам себе не признавал: я люблю тебя. Урарака, почувствовав этот взгляд, словно притяжение, медленно подняла голову и встретила его глаза. И она увидела. Увидела все. Весь тот немой крик, всю нежность, всю ту боль, которую она ему невольно причинила, и всепрощение, уже таившееся в глубине. Этот взгляд обжег ее сильнее любого прикосновения. В носу закололо, горло сжалось, а глаза мгновенно наполнились слезами, которые предательски переполнились и потекли по щекам быстрыми, горячими ручьями. Она не всхлипывала, не рыдала — она просто плакала тихо, от переполняющего чувства стыда, облегчения и чего-то такого огромного, что не имело названия. — Хэй… — его голос прозвучал почти глухо, сорвавшимся шепотом, который был грубым и нежным одновременно. Он оттолкнулся от стола, сделал два шага, и вот он уже перед ней. Его руки, сильные и привыкшие к жестким струнам, осторожно, будто боясь сломать, обняли ее. — Чего ты плачешь, дура круглая? Все же хорошо. Эти простые слова, сказанные так непривычно мягко, стали последней каплей. Она уткнулась лицом в его грудную клетку, в ткань его футболки, и ее руки вцепились в нее сзади, сжимая так, что костяшки побелели. — Прости меня, Бакуго! Прости, прости, прости! — вырвалось у нее, голос сдавленный тканью. — Я такая идиотка! Я испугалась! Я убежала! — Тсс, — он просто прижимал ее к себе, одна его ладонь лежала у нее на затылке, пальцы медленно, неумело, но с потрясающей бережностью вплетались в ее каштановые волосы. Другой рукой он гладил ее по спине, ощущая, как мелко дрожит ее тело. — Не извиняйся. Мне… почти не обидно. Ну, ладно, сначала было чертовски обидно и больно. Думал, ты надо мной просто издевалась. Она мотала головой, уткнувшись в него. — Нет! Никогда! Я… я сама не понимала, что со мной! Это было так… сильно. Так ново. Я подумала, что если это была ошибка, то лучше отступить сразу, чем потом… потом сделать тебе еще больнее. Но отступая, я сделала только хуже! Он глубоко вздохнул, и его дыхание сдвинуло прядь ее волос. Он вдыхал ее запах — шампунь с яблоком и что-то неуловимо свое, просто «Очако». — Я поступила так по-гнидски! — она оторвалась, чтобы посмотреть ему в лицо, ее глаза были красными, размытыми от слез, но сияющими искренностью. — Как я вообще могу заслуживать… всего этого? Твоей заботы, когда я болела? Твоего терпения? Твоей… — она запнулась, не решаясь произнести слово вслух, но ее взгляд закончил фразу — любви. Бакуго смотрел на ее заплаканное лицо, на эти круглые, полные самоосуждения щеки, на дрожащие губы. И он понял, что никакие слова, кроме самых прямых и самых честных, сейчас не сработают. Он устал от масок. — Заткнись уже, — сказал он, но голос его был теплым. Он большими пальцами осторожно вытер слезы с ее щек, движения были неуклюжими, но нарочито медленными, чтобы не испугать. — Ты ничего не должна «заслуживать». Ты просто… есть. И с тобой все стало по-другому. Светлее. Или, черт, громче. И сложнее. Но… жить стало интереснее. Она смотрела на него, зачарованная, ловя каждое слово. — А в тот день, — продолжал он, его взгляд стал отстраненным, будто он снова видел ту самую комнату, залитую светом лампы. — Когда мы пели… я понял кое-что. Я всегда писал музыку из злости. Из желания доказать. Взрывать. А потом ты спела мои двадцатисекундные наброски, и они… ожили. Зазвучали не как вызов, а как… как что-то настоящее. А когда мы спели вместе… — он покачал головой, не в силах подобрать слов. — Это было лучше, чем любой взрыв. Лучше, чем любая победа. Он замолчал, собираясь с мыслями, глядя прямо в ее карие глаза, которые сейчас казались бездонными озерами. — Урарака Очако, — произнес он ее полное имя, и от этого оно прозвучало как клятва. — Ты — моя муза. Ты — тот самый хаос и мелодия, которые свели меня с ума и заставили писать песню не о гневе, а о… о чем-то другом. О чем-то, чего я не понимал, пока не встретил тебя. Так что хватит реветь о какой-то «вине». Без тебя я бы так и остался озлобленным идиотом с гитарой, которому нечего сказать миру, кроме «посмотрите на меня». Эти слова — «ты моя муза» — прозвучали в тишине комнаты с весом откровения. Они не были пафосными. Они были простыми, как факт. И от них у Урараки снова навернулись слезы, но на этот раз — от счастья и потрясения. Груз вины, давивший на нее все эти дни, треснул и начал таять, как лед под весенним солнцем. Его прощение, его понимание, его признание — это был не приговор, а освобождение. — Я… я тоже, — выдохнула она, улыбаясь сквозь слезы. Ее улыбка была немного кривой, дрожащей, но самой настоящей. — Я думала, что музыка — это моя единственная муза. А потом появился ты. Вечно недовольный, вечно кричащий, но… но такой настоящий. И такой талантливый, что аж страшно. Ты заставлял меня играть лучше. Думать глубже. Чувствовать… сильнее. Даже когда ты злился, ты зажигал во мне какой-то огонь. Я не знаю, муза ли это, но… ты стал моим вдохновением. Моим вызовом. Моей… самой сложной и самой красивой мелодией. Они стояли, обнявшись, просто глядя друг другу в глаза, позволяя этим словам, этим признаниям осесть, стать частью их реальности. Воздух между ними больше не был наэлектризованным от напряжения. Он был наполнен тихим трепетом, теплотой и огромным, всепоглощающим облегчением. Бакуго первым нарушил молчание, слегка отстранившись, но не отпуская ее. — Так что… насчет того поцелуя, — начал он, и на его щеках появился легкий, почти невидимый румянец. — Это была… хорошая идея. Плохо исполненная, с последующим разбегом в разные стороны, но… сама идея. Урарака рассмеялась — звонко, счастливо, и этот звук наполнил комнату, как луч света. — Да уж, исполнение подкачало, — согласилась она, все еще улыбаясь. — Надо будет повторить. Но с лучшей подготовкой. Он хмыкнул, и в его глазах снова блеснула знакомая искорка озорства. — Не сомневайся. Я уже работаю над планом. Они снова притихли, но теперь тишина была комфортной. Урарака, наконец, осмотрелась. — Знаешь, я впервые здесь ночью, — сказала она. — Странно видеть класс пустым. — Не так уж и часто тут бываю, — пожал плечами Бакуго. — Если только не нужно сбежать от идиотских разговоров в гостиной. — А я… я иногда забегала сюда днем, чтобы переписать конспекты по теории, которые я вечно пропускала, думая о музыке, — призналась она. — Теория — скука смертная, — буркнул он, но без злости. — Хотя… некоторые базовые вещи знать надо. Чтобы потом их сломать и сделать по-своему. — Вот! Именно! — она оживилась. — Преподаватель вечно говорит: «Сначала выучи правила!» А я думаю: «Но как я создам что-то новое, если буду только следовать правилам?» — Этот старый хрыч просто боится, что кто-то окажется громче его, — усмехнулся Бакуго. — Он сам играет так, будто ноты вымерли сто лет назад и он последний, кто помнит, как они звучали. Они говорили ни о чем и обо всем сразу. О музыке, о надоедливых преподавателях, о странных привычках одноклассников. Урарака рассказала, как Каминари однажды пытался использовать бас-гитару как громоотвод во время грозы в летнем лагере. Бакуго, кряхтя, вспомнил, как Киришима в первый год пытался заставить его заниматься «групповым доверием», падая ему на спину с криком «Поймай меня, брат!». — А помнишь кота? Трехцветного? — спросила Урарака, усаживаясь на стул рядом с тем столом, на котором он все еще полусидел. — Как же, — он ухмыльнулся. — Ты его кормила, а я пришел со своей консервой, как последний лох, думая, что я такой крутой и заботливый. — Ты и был крутым и заботливым! — запротестовала она. — Он тебя обожает. Видела, как он трется об твои ноги у ворот школы? — Он просто чувствует, у кого еда качественнее, — отмахнулся Бакуго, но было видно, что он доволен. — Кстати, я купил ему на зиму небольшую будку, поставил за гаражом у школы. Смотритель разрешил. Урарака посмотрела на него с таким обожанием, что он смущенно отвернулся. — Что? Не смотри так. Это просто практично. Замерзнет — начнет мяукать под окнами и мешать спать. — Конечно, конечно, — она улыбнулась, понимая, что больше не купится на его браваду. — Просто из-за потенциального шума. Они снова замолчали, но на этот раз Урарака осторожно протянула руку и взяла его ладонь в свою. Его пальцы вздрогнули, но затем сомкнулись вокруг ее руки, крепко и надежно. Ее рука была маленькой и мягкой в его крупной, покрытой легкими шероховатостями от струн ладони. — Мне страшно, — тихо призналась она, глядя на их сцепленные руки. — Чего? — он нахмурился. — Что… что мы все испортим. Что начнем ссориться из-за ерунды. Что наша музыка… пострадает. Что я не буду достаточно хороша для тебя. — Идиотка, — сказал он беззлобно. — Мы и так постоянно ссоримся. Это наше нормальное состояние. А музыка… музыка станет только лучше. Потому что теперь у нас есть о чем играть. О чем петь. Не просто ноты, а… история. Он помолчал, выбирая слова. — А насчет «достаточно хороша»… это я должен беспокоиться. Я — скомканный, злой, не умеющий говорить… все что угодно. А ты… ты светишься. Всегда. — Ты не скомканный, — она прошептала, поглаживая его костяшки большим пальцем. — Ты… интенсивный. Как гроза. Сначала страшно, а потом… такой свежий воздух и чистое небо после. Он смотрел на нее, и в его глазах снова появилось то самое, почти благоговейное изумление. — Кто тебя научил таким словам? — Читаю иногда, — смущенно призналась она. — Не только ноты. Они просидели так, может, час, а может, вечность. Говорили о мелочах. О том, как Мина вечно путает их зубные щетки, потому что покупает одинаковые яркие. Как Иида пытался ввести «утреннюю пятиминутку для планирования дня» в ванной, и его чуть не убили. Как Шото хранит в своей комнате фото Момо в рамочке, которую якобы «нашел на улице». Они смеялись тихим, счастливым смехом, который был лекарством для их измученных душ. Урарака рассказала о своем детстве, о первых неуклюжих аккордах на стареньком пианино родителей. Бакуго, скрипя зубами, пробормотал что-то о своих первых, ужасных выступлениях, где он так волновался, что перепутал все песни. Они делились историями, которые никогда никому не рассказывали, потому что они были слишком личными, слишком уязвимыми. И в этой тихой учебной комнате, под холодным светом луны из окна, эти истории становились не слабостью, а еще одной нитью, связывающей их. — Я никогда ни о ком так не думал, — вдруг сказал Бакуго, прерывая очередную историю Урараки о ее провале на детском конкурсе. — Так постоянно. Даже когда злюсь на тебя, ты все равно где-то в фоне. Как назойливая мелодия, которую не выкинешь из головы. — Приятно знать, что я как назойливая мелодия, — фыркнула она, но глаза сияли. — Самая лучшая мелодия, — поправил он ее тихо. — Та, которую хочется играть снова и снова, каждый день, находя в ней что-то новое. Он поднял их сцепленные руки и легонько прижал ее ладонь к своим губам. Это был не поцелуй, а просто прикосновение. Но от него по спине Урараки пробежали мурашки. — Я не знаю, как это делается, — признался он, глядя на их руки. — «Встречаться». Все эти дурацкие правила, свидания… — А давай без правил? — предложила она. — Просто… будем собой. Будем ссориться из-за аранжировок, делиться чаем, гулять под дождем, писать музыку вместе… и целоваться, когда захочется. Без дурацких схем. Он посмотрел на нее, и на его лице расцвела та самая, редкая, настоящая улыбка, которая делала его моложе и беззащитнее. — Звучит как лучший план на свете. С одним дополнением. — Каким? — Ты — моя муза, — повторил он, и на этот раз это прозвучало как обет. — И моя. Только моя. Чтобы никакой Дэку или еще кто там не лез со своими дурацкими взглядами. Урарака рассмеялась. — Ревнуешь к Изуку? Серьезно? — Он смотрит на тебя, как щенок на миску с едой, — проворчал Бакуго. — Это раздражает. — Он просто хороший друг. А я… я смотрю только на тебя. Даже когда ты ведешь себя как обозленный дикобраз. Он фыркнул, но был явно доволен. Время текло незаметно. Холод из форточки уже не чувствовался, их согревало тепло друг друга и нахлынувшее после бури спокойствие. Груз невысказанного был сброшен. Страх отступил, уступив место тихой, уверенной радости. Они могли просто сидеть и молчать, и это молчание было полнее любых слов. — Завтра будет неловко, — вдруг сказала Урарака, снова возвращаясь к реальности. — Почему? — Ну… все знают, что у нас были «разборки». А мы выйдем… держась за руки. Или как? — А нам какое дело, что они думают? — Бакуго пожал плечами, но в его глазах мелькнула привычная дерзость. — Пусть смотрят. Пусть болтают. У нас есть музыка, которая их всех заткнет. Она улыбнулась. В его словах была та самая, знакомая уверенность, которая когда-то раздражала, а теперь успокаивала. — Знаешь, а ведь мы так и не обсудили, как закончить твою песню, — заметила она. — Уже обсуждали, — он покачал головой. — Ты сказала, что хочешь помочь. Значит, будем завтра после клуба. У меня есть идея для бриджа, но нужен твой вокал. Чистый, высокий, прорывающийся сквозь мою гитарную кашу. — Готова, — она кивнула, и в ее глазах загорелся профессиональный интерес. — А я хочу добавить партию пианино. Нежную, в противовес. — Ладно, — он согласился. — Но только если это не будет слащаво. — Обещаю, только легкая меланхолия, — улыбнулась она. Они снова погрузились в разговор о музыке, но теперь это был не побег от чувств, а их естественное продолжение. Их творчество стало еще одним языком, на котором они могли говорить друг с другом. И в этом была своя, особая магия. За окном окончательно стемнело. В общежитии затихли последние звуки. Они сидели в учебной комнате, в своем маленьком, только что созданном мире, где было только двое: взрывной гений, нашедший свою музу, и сияющая девушка, нашедшая свою самую сложную и прекрасную мелодию. И все было просто. И все было правильно. Бакуго взглянул на часы. — Уже поздно. Тебе надо спать, ты же только выздоровела. — Да, наверное, — она неохотно вздохнула, но не отпускала его руку. Он встал, потянув ее за собой. — Провожу до двери. Чтобы никакие призраки в коридоре не напугали. — Ой, напугают! — она притворно испугалась, прижимаясь к нему. Они вышли в коридор, теперь уже не боясь ни чьих взглядов. Их руки были сплетены. Шли медленно, растягивая эти последние минуты уединения перед тем, как снова выйти в общий мир. У ее двери они остановились. Он смотрел на нее, а она на него. — Так, — сказал он деловито. — Завтра завтрак в 8. Не опаздывай. — Буду вовремя, капитан, — она отдала шутливый челт. Он колебался секунду, затем наклонился и легонько, быстро поцеловал ее в губы. Не страстно, как тогда, а нежно, почти робко. Как запечатывание договора. — Спокойной ночи, муза. — Спокойной ночи, моя гроза, — прошептала она в ответ, касаясь его щеки. Она зашла в комнату, а он еще секунду постоял у двери, прислушиваясь к тишине, потом развернулся и пошел к своей, чувствуя, как в груди бьется что-то новое, огромное и невероятно легкое. Груз спал. Путь был ясен. Впереди была музыка, ссоры, смех, дождь и она. Его муза. И этого было более чем достаточно. А в комнате Урарака, прислонившись к закрытой двери, улыбалась в темноту, прижимая пальцы к губам, все еще чувствуя прикосновение его губ. В ее сердце больше не было места страху и сомнениям. Там царила тихая, уверенная мелодия, которая звучала всего двумя словами: «ты» и «я». И это была самая красивая песня на свете.