Жестокий романс

Please don't go, I want you to stay I'm begging you please, please don't leave here VNV Nation — Illusion (с)

— Ма… м-ма, — слова мальчишки больше походили на жалобное мычание обессилившего животного. Подрагивающий во тьме огонек свечи светил ему в уставшие глаза. Они слезились и щипали от этого тусклого света, но отвернуться у мальчишки никак не получалось. Он зажмурился, разорвал слипшиеся от запекшейся крови и слез губы, слишком громко вдохнул и дернулся, вновь обжигая спину холодным металлом разделочного стола. Еще пару дней назад мальчишка сам чистил этот самый стол, усердно выскребывал старую кровь животных из углов. Теперь же кому-то придется выскребывать его собственную. Почти позабытый в коротком сне страх восставал, разгорался прожорливым пламенем с каждым прерывистым вздохом, с каждым тяжелым шагом приближающегося к нему расплывчатого темного пятна, с каждым ударом сердца, с болью отдающим в уши. До мальчишки, словно издалека, доносился знакомый голос. И страх отзывался на этот голос, приводил в чувства, выжимая слезы и всхлипы. — Юнэ, — голос мужчины был слабым, — не бойся, пожалуйста. — Его руки тряслись от мучительного нетерпения и целились ржавым гвоздем в детский пальчик своего подмастерья. Он кусал губы, не в силах сдержать нарастающее напряжение, и механически утирал со лба проступивший пот. — Я не хочу этого... Но ты понимаешь, да? Подвальное помещение было большим и вполне вместительным, но, заставленное стеллажами, коробками и пакетами, манекенами и недоделанными чучелами, оно казалось невозможно маленьким и давило на находившихся в нем людей. Скопившийся дурманящий, приторно-сладкий запах кружил голову. Стены небольшой мастерской не сдерживали терзающие душу звуки, ведь оно не было предназначено для работы с еще живыми. Юнэ плакал тихо, редко всхлипывал, не кричал – хрипел. Здесь время словно застыло в отражении металлических инструментов и растворилось в тошнотворном смраде замкнутого пространства. Он сорвал голос еще в первые несколько часов, когда мастер, обучавший его своему любимому делу, схватившись за голову, то сидел в самом темном углу подвала, бормоча неразборчивые слова и плача, то кричал на мальчишку и нещадно бил. Маскад – так его звали. Юнэ беспомощно смотрел на него, слезно молил освободить, ведь семья его из бедных и никакого выкупа не предоставит. Но похититель не обращал на просьбы мальчика внимания, только ходил вокруг него от одного стеллажа к другому нервными шагами, выполняя рваные движения, в страхе оступиться или сделать что-либо не по плану. Маскад расставлял и зажигал свечи, всматривался в банки, пустые и заполненные тем, что мальчишка никак не мог разглядеть, и рисовал что-то на полу, терпеливо, настойчиво и изрядно сквернословя. — Почему? — одними губами прошептал Юнэ, от боли стиснув зубы. Не в первый раз шептал, хоть и слышал ответ, но никак не мог понять, почему выбор похитителя пал именно на него. Может, это из-за того, что он рассказывал своему молчаливому, но доброму мастеру о том, что не слушался мать и сбегал в дни посева, или потому, что, поссорившись с младшей сестрой, отправился за ягодами в лес один, или от того, что частенько воровал у старика через дорогу кочаны капусты? Ответ Маскада лишь ставил его в тупик. Он касался холодными пальцами дрожащей щеки, прятал глаза свои от светлого взгляда мальчика и шептал: — Ведь я не могу без него. Похитителя трясло, он неразборчиво шептал слова на ломаном языке. Проводимые им дорожки остро заточенным гвоздем от кончика каждого пальца ребенка к ладони выходили слегка неровными. Через рваную кожу проступали алеющие капельки крови, стекали по ладоням вниз, срывались с пылающей лихорадочным жаром кожи и падали в чугунные плошки. — Прости! — Маскад оборвал тропинки, вогнав в локтевой сустав гвозди до шляпок. Мальчишка сипло закричал, а похититель, ловко схватив небольшую горку смеси трав, старых ягод и шевелившихся в ней насекомых, затолкал ребенку в рот, сжал детские губы и принялся шить. — Не дергайся, и будет не так больно, — советовал он, в очередной раз продевая окровавленную кривую иглу. — Мне же тоже! Тоже больно делать с тобой такое... — Он поджимал губы, отводил в сторону глаза, пугался подступившей к нему тени, жмурился, сильней прижимаясь к мальчишке. — Невыносимо больно, пойми! И, пожалуйста, Юнэ! Молчи, только молчи! Юнэ тошнило, над своим телом он уже не имел контроля. Он дергался, выгибался, мешая похитителю, и тому пришлось всем телом навалиться на ребенка. Наспех закончив шить и изрядно испачкавшись, мужчина остановил свой взгляд на измученном лице подмастерья. Глаза мальчишки были широко распахнуты, белки, пронизанные сотнями мелких капилляров, блестели от скопившихся слез, а сквозь сшитые грубой ниткой губы проступала грязного цвета пузырившаяся слюна. — Прости, маленький… — шептал Маскад, опуская ладони на мучительно содрогающуюся грудь ребенка. — Прости... Но я ничего не могу поделать... Все это! Все это сводит меня с ума! Цепляясь одеревеневшими пальцами за разгоряченное тело, он опустился на пол, склонил голову. — Не могу, не могу я... — бормотал он, пока не поднял голову и не заглянул под стол. Лицо вдруг стало полным нежности, любви и сострадания к единственному дорогому ему человеку. Там, в тени, на заляпанном матраце, лежал чуть припухший юноша, погруженный в вечный сон. Маскад ласково коснулся ладонью места, где за надетым на голову пакетом скрывалась прохладная щека. Оглядел все тело: штаны юноши немного сползли, позволяя увидеть на бледном теле трупные пятна. Осторожно поправил одежду, погладил слегка вздувшийся живот, взял в ладони руку юноши, поцеловал и бережно положил на матрац. — Подожди еще немного, мой милый, — тепло, но с тоской, говорил он, поцеловав маленькую закрытую колбочку, висевшую на его груди. — Совсем чуть-чуть. Я все сделаю. Маскад встал на ноги. Взяв остро наточенный нож, исписанный золотыми рунами, в руки, он застыл перед телом мальчишки. Провел вспотевшей ладонью по своему лицу, прикрыл рот, чтобы успокоить трясущийся подбородок. Затем схватился за край стола: ноги его подкосились от бессонных ночей и истраченных нервов. Обессилено опустился на колени, сложил руки перед собой, не выпуская ножа, и заплакал. — Не хочу... — сбивчиво шептал он. — Не хочу я так! Виван! — взвыл, оперевшись о стол. — Не хочу!.. Маскад аккуратно, насколько мог, не вытирая жгучих слез с лица, нарисовал на животе мальчишки перевернутую пентаграмму, вписанную в рваный круг. Он сглотнул, но встрявший посреди горла ком никуда не делся. Размазал кровь по всему животу и груди, замахнулся над ярким символом и вонзил нож в самый центр.

— Жертва испускает дух, дань страху отдана — Я заключаю договор с пятью тенями сна!

— произнес он на ломаном языке, давно мертвом языке, что помнили только самые дряхлые старики из всего человеческого рода. Маскад вздрогнул, словно его пробрало молнией, вещи вокруг закружились в безумном хороводе. Отпрянул от жертвы, оступился, схватился за стеллаж и только благодаря опоре устоял на ногах. На секунду в комнате потемнело. Маскад замер, прислушался к звонкой тишине, но слышал только свое дыхание. Стеклянная колбочка начала жечь грудь, и он собрался сорвать ее с шеи, но в руках она мгновенно охладела, а свечи снова зажглись, обличая наступавшую тьму. Тишину разрывал стук. И этот яростный стук в парадную дверь дома было слышно даже в подвале. — Пошли прочь! — взревел Маскад. Тьма задрожала от этого крика, забилась в углы и тихо зашипела, грозясь отомстить. Как во сне, он подошел к столу и коснулся замершей груди мальчишки. Он сжал зубы, сделал шаг назад, упал на колени, роняя из рук нож и продолжая крепко сжимать колбу. Он подполз к юноше, прислонился ухом к его груди, затаил дыхание. Но ритмично звучали только капли крови и стук в дверь. Тогда Маскад всмотрелся в колбу. И горестно взвыл, упираясь в грудь мертвому юноше. Дымок все так же покоился в колбе. — Снова! Снова провал! — Он бил кулаками о каменный пол. — Что же я делаю не так?! На что мне эти бессмысленные жертвы? — вопрошал он в пустоту. — Милый мой, Виван, почему ты никак не хочешь вернуться ко мне? Кто-то положил тяжелые руки на плечи Маскада, посадил на колени перед проделанной работой и обдал на ухо душу его обжигающим леденящим шепотом: — Подымайся. У тебя впереди много работы. И оплакивать неудачный результат Маскад больше не мог. Поднялся на ноги, пусть и ватные, пусть и не желавшие никуда нести хозяина, а только снова упасть пред юношей, пред мальчишкой, на колени пред всем миром, и просить, слезно молить о прощении. Но он не мог позволить прорваться наружу этому скрытому в глубине души желанию. Как под заклятьем повиновения, утер слезы, накрыл тела простынями, задул свечи и покинул подвал, наглухо закрывая тяжелую дверь. Стучать не прекращали, и Маскад, сняв с себя запачканный балахон и вытерев руки, открыл дверь. За дверями стоял невысокий старик, гневно всматривался в лицо хозяина дома, а за ним – его незаменимый бугай-стражник и несколько женщин, утирающих опухшие от слез лица. И все они разом поморщились от зловонного запаха, вырвавшегося из дома, но постарались поскорей принять деловой вид. — Господин Маскад, — важно и радушно-наигранно начал мужчина, не в силах прекратить морщиться от увиденного зрелища и услышанного запаха. — Что с вашим лицом? Маскад сжимал в руке дверную ручку, желая немедленно захлопнуть перед городскими дверь. Он выглядел понурым, лицо его – осунувшимся, глаза красные, злые, и говорить с гостями у него не было никакого желания. — Работа, уважаемый городничий Монлок, — выдавил он из себя, поднимая на старика недобрый взгляд. — Вы меня отвлекаете. Говорите, что вам нужно, или убирайтесь с порога моего дома. — Работа, значит, — Монлок недоверчиво прищурился, бугай крепче обхватил мозолистыми руками дубину. — Отвлекись на секунду, будь добр. В городе беда приключилась, все обеспокоены, один лишь ты не высовываешь носа из своего угла. — Вы пришли оскорблять меня? — Нет-нет, — за массивной спиной показалась маленькая женщина. Голос ее был слаб и невесом, как и она сама. — Сынок пропал у Инты, жены Бордана, кузнеца с третьей малой, подмастерье ваш. Найти со вчерашнего вечера не можем мальчика. Ушел в лес – и больше его не видел никто. Женщины возле нее застонали, снова зарыдали, а она продолжала: — Прошу, помогите заклятьем своим найти бедненького! Семья его извелась вся, не могут без него больше. Единственный сынок у них: остальные все еще в малолетстве померли. И вам ведь он не чужой. Вы, Маскад, их последняя надежда! Маскад чуть было не оглянулся назад, остановил взгляд на дверном косяке и сделал вид, будто что-то вспоминает. Его прошиб пот от мысли, что у пришедших к нему горожан уже зародились подозрения. Но они не подавали вида, и Маскад решил, что следует поскорее закончить эту незапланированную встречу. — Я – таксидермист, а не колдун. Просите Вивана, он купится на ваши сопли, — сквозь зубы прошипел Маскад. — Ах, нет! — повысил он голос. — Вы же, чертовы фанатики, его казнили! — и захлопнул дверь. — Но как же так?! — доносились женские всхлипы. — Ты не можешь так поступить, Маскад! — никак не унимался городничий, продолжал стучать в дверь. — Ты должен городу и его жителям! — С недавних пор я вам ничего не должен! Маскад был зол. Точнее, именно злостью он объяснял, что сил сдерживать слезы больше не осталось, и он плакал, как маленькая девочка, сползая по двери на коврик, некогда купленный тем хладным юношей, под удаляющиеся шаги и голоса. Он плакал, схватив себя за волосы, и тянул их в стороны, словно пытался вырвать ядовитую боль, бил себя, утирал горячие слезы дрожащими ладонями. — Виван… Я не могу без тебя… С недавних пор Маскад совсем забросил работу, некогда приносившую ему тихое спокойствие, плюнул на все заказы, на благосклонное отношение к нему постоянных клиентов. После смерти Вивана он не мог вздохнуть полной грудью: его обвили невидимые никому крепкие цепи; не мог выпрямиться: на плечах он словно нес непосильный груз и чуть не падал наземь на колени; и никак не мог найти себе места в этом огромном доме, где каждый уголок напоминал ему о смуглом пареньке из южной столицы, с обворожительной улыбкой и до мурашек милой лопоухостью. И прав оказался городничий: забился Маскад в этот угол, запутался в сетях воспоминаний. Идея воскресить возлюбленного пришла в его мозговитую голову вместе с картинкой окрашенных в алый цвет любимых ушей в корзине на плахе. «В твоих руках животинка оживает! Золотые руки у тебя, Маскад!» — говорили ему клиенты, получая свой заказ за символичную плату. А у Вивана в записной книжке он видел содержательные записи под аккуратно выведенным названием «некромагия» и «воскрешение». Юноша будто не спроста натыкался на подобного рода информацию и счел ее важной. И Маскад благодарил его каждую секунду за подаренную, пусть и хрупкую, но все-таки надежду. Ингредиенты найти было не трудно: Виван гордо носил звание Колдуна Севера и запасы имел на всякий случай в больших количествах. С самим проведением ритуала тоже проблем возникнуть было не должно: все подробно расписано затейливым почерком, и Маскад не один раз целовал черные буквы, выведенные заботливой рукой. Но было кое-что, от чего Маскаду, лучшему таксидермисту в округе, становилось не по себе. Для успешного воскрешения нужна была человеческая жертва. Но для чего именно нужна эта жертва – не упоминалось. Маскад предполагал сперва, что для вызволения души из мира вечных грез. Но душу Вивана он поймал в день его смерти совершенно случайно. Тогда, когда больной взгляд его был прикован к плахе, дрожащих губ настигло чуть различимое родное прикосновение и Маскад рефлекторно попытался поймать так внезапно возникшего перед ним, пусть и невидимого, возлюбленного и потребовать объяснений, зачем был нужен весь этот спектакль. Но поймал он его не за руку и не за плечо. В его сжатой ладони словно билось маленькое, но сильное сердечко. Душа Вивана слабым дымком покоилась в небольшой колбочке на шее у Маскада, ожидая своего часа. Маскад же, раз за разом перечитывая строчки в записной книжке, помятые и замасленные, и вникая в их смысл, все же решил жертву из ритуала не убирать. Тело возлюбленного Маскад получил практически без проблем. Никто и не думал с почестями хоронить уважаемого человека, казненного по приказу главы гильдии Рукотворцев, тем более казненного так унизительно. Маскаду хотелось тогда взбежать на плаху, разогнать весь люд и обнимать возлюбленного, обнимать так долго, пока руки не обессилят и не смогут больше прижимать родного человека к самому сердцу; на всю площадь признаваться ему в любви, позабыв приличия; жарко целовать каждый миллиметр его солнечного тела. Но он не мог двинуться с места – ужас сковал его тело – и мог только смотреть, как голову казненного грубо, с неприязнью, за волосы поднимают перед собравшейся толпой на всеобщее обозрение, а тело выбрасывают с помоста для избиения, и сжимать в ладони последний, не раздавленный никем кусочек его счастья. Лелея мечту о воскрешении Вивана, Маскад в течение суток кропотливо работал над телом возлюбленного: он бережно отмыл его от грязи помоста, аккуратно пришил голову, да так, что швов практически не было видно, замаскировал синяки и ссадины. Юноше отныне полагалось спать не на мягких простынях просторной спальни – ему было уготовлено наспех сооруженное ложе в рабочей комнате Маскада, в самом прохладном месте в доме, к тому же скрытом от любопытных глаз. Первую жертву Маскад обнаружил спустя несколько часов после проведенной работы. Он знал: медлить нельзя ни на секунду, но сомнения терзали его душу и не позволяли выйти на настоящую охоту. Девушка, юная и краснощекая, сама пришла к нему домой. Она была родом из соседней деревушки, здесь же гостила у друзей. И, прознав о замечательном мастере, решила сделать подарок отцу. — Папочка любит птичек, — с задумчивым видом произнесла девушка, осматривая чучела в гостиной, куда Маскад любезно ее пригласил. — У вас есть, что мне предложить? — Глухарь? Я только закончил. Я покажу. — Маскад не мог скрыть своего волнения и смотреть в глаза гостье, словно когда-то давно забыл отдать ей долг, и голос его то и дело пропадал, заставляя говорить подозрительно скучно и односложно. — От кого ты узнала обо мне? — От друзей. Отец одного моего знакомого, владельца мясных лавок в столице, кстати говоря, отличнейших мясных лавок, рассказывал за обедом о своем новом приобретении и, как бы он ни был потрясен вашим положением, все же нахваливал вашу работу. Друзья обещали меня сопроводить, но в таком случае наша шумиха могла бы вас потревожить. Поэтому никто из них не знает, что я сейчас навещаю вас, господин Маскад. Девушка осматривала чучела крайне заинтересованно, совершенно не замечая, как таксидермист не спускает с нее печальных и напуганных глаз. — Вот как… — Маскад держал руки скрещенными на груди, мял складки одежды, унимая дрожь. — Пойдем же, — торопил он ее. Он повел ее через дом, к двери под лестницей, открывающей путь в подвал. — Сюда? — девушка нерешительно шагнула на ступеньку за порог. — Да. — Наступал сзади Маскад, не давая той останавливаться и оборачиваться. — Как тебя зовут? — Тайла, господин. Ваши чучела завораживают, вы знаете? Здесь пахнет неприятно… И темно! И тьма вслед за словами настигла ее разум. Маскад хорошо приложил девушку головой о каменную стену и позже, привязав ее к разделочному столу в подвале, сомневался, что сможет привести в чувства. И сомневался, что жертва должна быть в сознании. Но так ему казалось правильнее. И сам смеялся этой правильности, ужасаясь своим мыслям и действиям. Растолочь травы строго по рецепту, вырезать узоры на ее чистой коже, точь-в-точь как на рисунке, не допустить, чтобы и капля жизненного сока жертвы упала на пол, скатившись по ее белоснежной коже. Капли крови, пролитые на желтоватое лицо Вивана, смотрелись нелепо, и Маскад тут же их стер и старался больше не капать тому на лицо. Только на те места, что указанны в записях. Девушка очнулась и, поначалу гордо стиснув зубы, не позволяла себе издать и звука, но лившиеся по скорчившемуся от боли лицу слезы полностью раздавили ее. Раны были неаккуратны, Маскад боялся и, к стыду своему, волновался, словно первый раз орудовал ножом. Встряхивая руки, чтобы расслабить затекшие пальцы, он задел локтем банку с ворочавшимися в ней личинками. Банка укатилась на самый край стола и упала на пол. Насекомые, липкие, в алых нитях, выпали из банки и теперь извивались, разевая пасть, и Маскад давил их носком ботинка и растирал мокрые пятна, чтобы ненароком не поскользнуться и хоть как-то отвлечься от запутанной процедуры ритуала. Когда Маскад, затаив дыхание и прикрыв в отвращении к своим рукам глаза, вогнал в нежное лоно ее живота острое лезвие, он наконец закончил ритуал и услышал ее голос. Сдавленный, отчаянный. И отпустил рукоять, отступил от стола, кинулся к ее лицу и, растерянно ища в ее глазах огонек жизни, стал проклинать себя, ее саму и Судьбу; стал просить прощения, совершенно не ощущая на своих пальцах ее жгучего дыхания. — Что же я делаю! — Маскад кинулся к ране на животе девушки, вынул нож, откинул его в сторону, но не смел прикоснуться. Он трясся над ней, пот стекал с него градом. — Как... Как я мог? Он сжал в руке свисающую с шеи колбочку, опустился на корточки, заглядывая под стол. Безмятежность возлюбленного прогнала страх Маскада, заменила его раздражением, а затем и вовсе гневом. И гнев принес с собой в затуманенную голову снова трезвость и холодность. Молодая девушка, девственница, демонам тьмы пришлась не по нраву. Такой вывод после первого неудачного опыта сделал Маскад. Иначе, почему ритуал не принес результатов и Виван до сих пор не открывает глаз? Сам Маскад не мог ошибиться: он все делал точно по записям, а они и его солнечный мальчик не могли лгать. От тела Маскад избавился ближе к вечеру того же дня. Он долго разрубал труп девушки на небольшие части, фасуя их в пакеты и заворачивая в тряпки. Так это выглядело менее подозрительно, когда с лошадью, запряженной в телегу, отправился в лес через задний двор. Чувствовал Маскад себя паршиво и думал начать замаливать свои грехи: столь ужасным грузом они давили на его израненное сердце. Он все время повторял имя девушки, просил прощения, шепотом, почти незаметно, чтобы никто ничего, даже стены дома, деревья и небо, даже его собственная тень, не могли заподозрить, допустить мысли, что Маскад сходит с ума. Хотя ему самому понемногу так и казалось. Странный голос, холодный и далекий, словно вынырнувший из тьмы, шепнул ему, где можно спрятать расчлененное девчачье тело. — Иди… Глубже… — шепот становился все четче и четче. Следующая жертва была столь же внезапна, сколь нежеланна. Маскад сбрасывал куски в покрытый туманом овраг в лесу, довольно далеко от города, в страхе постоянно оглядывался по сторонам. И заметил паренька, совсем мальчишку. Тот пронзительно закричал за его спиной и кинулся бежать прочь, истошно зовя на помощь. Маскад, бросив дело, кинулся за ним. Он не мог допустить, чтобы из-за какого-то лоботряса, решившего впервые в жизни зайти чуть дальше, чем ему дозволено, не смог он еще раз заглянуть в любимые глаза, припасть к горячим губам и упустить шанс вернуть смысл жизни. Маскад жалел мальчишку больше погибшей девушки. Догнав, поймав и вырубив его, он не выпускал из рук обмякшее тело. И осел на траву, и гладил ребенка по голове, слегка покачивался, поджимал сухие губы. — Ребенка… — шептал он, склонившись над мальчишкой и целуя того в висок. — Убить ребенка!.. Не хочу, не могу! — Но Виван… — снова шепот колючим языком лизнул его ухо и морозным ветром обнял за плечи. — Виван ждет тебя… — Н-но это же Юнэ… Юнэ! Почему он? Зачем пришел сюда сейчас... — Ты понимаешь значение жертвы... — шепот закладывал уши, по спине проносились мурашки. Казалось, что позади скрюченной фигуры Маскада встал посланник самой Смерти и, раскинув свой плотный плащ, стремился накрыть им новоиспеченного убийцу. — И понимаю, чем мне все это обернется! Не работает, совсем не работает... Мне лучше сбежать, укрыться в тишине... Меня могут поймать! — говорил он сбивчиво, прижимая Юнэ к своей груди и уткнувшись носом в его висок. — Виван бы не желал этого... Что же я натворил! Как провинился... — Виван страдает, — лязгнуло по ушам. И Маскад, зажмурившись, подскочил на ноги, беря на руки мальчишку, и бросился прочь от зловещей фигуры. Стоя перед дверью в подвал, Маскад медленным ритмом ударял кулаком по стене. Образы из воспоминаний сменяли друг друга в бешеном потоке, вставали перед ним непроницаемой завесой, не позволяя снова спуститься в подвал и расправиться с телом. Он вытянул руку вперед, уничтожая галлюцинацию и открывая дверь. Зловещий скрип невидимыми трещинами разошелся по дому. Маскад сделал шаг, ступив полной стопой на скользкую ступень. Сделал еще один шаг, перешел через порог. Выдохнул, опираясь рукой о стену, и сделал еще один шаг. Маскад обернулся. Заштопанный краешек дивана выглядывал из-за угла стены. Этот край когда-то давно подрал щенок, подобранный Виваном на службе. Щенок не пробыл в этом доме долго: нашлись его хозяева. Диван же пришлось чинить Маскаду, в чьих руках игла становилась магическим инструментом без всякого колдовства. Виван тогда сидел с ним рядом, положив голову на спинку покалеченного предмета мебели и заглянув в серьезное лицо Маскада, смеясь над этим выражением трудяги и вытягивая из него улыбку. И, добившись своего, нежно целовал в приподнятые уголки губ, заставляя отрываться от работы и уделить ему внимание чуть больше, чем обычно. Маскад кинулся к толстой двери, за которой запер возлюбленного. Нараспашку открыл, бросился на колени к Вивану, сорвал с головы пакет. Тяжелый и холодный воздух, казалось, резал его кожу, когда по щекам Маскада вновь полились слезы. — Так не должно было случиться! — громко шептал он в приоткрытые губы юноше и сжимал его мягкие щеки в ладонях. Он сплевывал и стряхивал травы и насекомых, но, как бы противно ему ни было, оторваться от губ не мог. Черная высокая фигура вновь появилась за его спиной, раскинув руки, словно готовясь объять необъятное. — Вернись ко мне. — Маскад растирал ладонями лоб и щеки мертвеца там, куда капали слезы. — Милый мой, солнце мое... Проснись, прошу... Маскад стал вытаскивать матрац из-под стола, ударился о железный выступ головой, упал на юношу, слишком сильно задрав рубаху Вивана, и вздрогнул. Тело юноши оплели путы темных нитей, низ живота стал сине-зеленым, раздулся, а с боков на спину поползли винно-красные пятна. Маскад боязливо поднял веки юноши. Мутные глаза смотрели вдаль, и можно было подумать, что в будущее, но будущего этого не было для Вивана. Маскад крепко обнял тело, вцепился в плечи и уткнулся лицом в грудь. — П-пожалуйста... Нет! Не над-до.... — слышались слова в его стоне. Фигура за его спиной благодарно ловила эти стоны, всхлипы, каждое содрогание его тела. — Торопись... Старайся... — слышал Маскад в тишине шепот. — Ради чего?! Я смешон и нелеп! Бесполезно! Мертв! Он м-мертв... Н-нет... — не оборачиваясь, обрывисто отвечал он, оставляя вмятины на мягком теле возлюбленного. — Все в твоих руках. Маскад вздрогнул и откинулся назад: темная фигура прошла через него, зависла над телом юноши, скрывая его под полупрозрачной пеленой. А затем проникла в него, изгоняя изо рта прижившихся там насекомых. Пальцы Вивана вздрогнули, а изо рта донесся хриплый стон. Маскад напрягся, в испуге утер лицо рукой. Виван разлепил невидящие глаза. Поднял слабую, дрожащую руку, протянул к лицу Маскада, и из уст его еле слышно донеслось: — Ма-ас..ка-ад... Маскад обеими руками хотел поймать руку юноши, но та безвольно упала на пол. Глаза Вивана вновь закрылись. Комнату наполнил тяжелый смех. Маскад сжал в ладони потеплевшую колбочку, нервно сглотнул и, схватив лежащее тело своего подмастерья за прохладную ладонь, поднялся на ноги. Он решил больше не наведываться в лес. Расчленив тело Юнэ, он закопал куски на заднем дворе. Забор вокруг их дома стоял высокий, с наложенным на него заклятием против взглядов соседей и недоброжелателей, отстроенный специально для колдовства Вивана, и Маскада никто не видел. Потоптавшись на свежей могиле, чтобы поднявшийся ветер не разнес по двору сырую землю, Маскад поднял опухшие глаза на небо. Алеющее от заката небо, казалось, опустилось слишком близко к его лицу, и, скрываясь за набухшими черными тучами, оно готовилось утонуть в слезах вместе с ним. Маскад опустил голову и, заметив в окне своего дома движение, резко обернулся. Если бы это был кто-то из городских, он бы непременно накричал на гостя и выставил за дверь, желая вслед неудачи. В окне правда стоял гость. В черном высоком существе можно было различить голову, пустые, провалившиеся глаза, бесполое тело, слегка пошатываемое из стороны в сторону. Маскад замер, настороженно глядя на существо. — Почему ты идешь за мной? — Маскад ощущал бегающие по спине мурашки. — Что тебе от меня нужно? Гость склонил голову. Тело его прошлось рябью и разделалось натрое. Две новые фигуры приложили ладони к стеклу, а третья прошептала, и шепот этот был похож на оглушительный свист. Маскад зажмурился, а когда открыл глаза, темных фигур больше не было. Только стекло в окне треснуло, а в голове его повторялась услышанная в свисте фраза: «Здесь нет места для жизни». Собачий лай прервал оцепенение, и Маскад, поддавшись внезапному страху, кинулся в дом, сбежал по лестнице в подвал и, приоткрыв дверь, оглядел помещение. Все было на месте, капли воды на металлическом столе поблескивали, вставая на пути у тусклого луча света из дверного проема. Маскад кинул на освещенное лицо Вивана тоскливый взгляд и закрыл дверь в подвал. Он прислонился к холодной поверхности щекой, а в следующий миг услышал приближающийся к нему неспешный стук каблуков, шорох и тяжелое дыхание. — Что же это?.. Маскад замер, голос за его спиной был подобен молнии, прошедшей через его тело. Его бросило в жар, бой сердца больно отдавал в уши. Он медленно обернулся. Девушка, слегка смуглая, зажимала рот ладонью, не позволяя вырваться крику. В ее светлых глазах собрались слезы, но она и не думала их утирать. — Почему же ты здесь, Сив? — Маскад не поднимал глаз. — Что тебе нужно? Уйди, я не хочу никого видеть. — Знаешь, подумала, что, раз горе у нас одно, то можем мы помочь друг другу... — говорила она, прижимая руки к груди. — Что же ты наделал... Зачем ты его и себя мучаешь? Маскад, мне тоже тяжело! Я, как и ты, любила его! Но поступать с ним так… Маскад хотел провалиться сквозь землю, спрятаться, сбежать, лишь бы не видеть измученную девушку, не слышать ее сдавленный голос. — Что «так», Сив? — Я все гадала, почему не отдают мне тело брата... Ты его забрал. Маскад, зачем? Я понимаю, тебе плохо… — Ты ничего не понимаешь, — Маскад оттолкнул девушку к стене, взбежал по лестнице, вышел в гостиную и оперся о спинку дивана, как будто видев в ней единственную доступную опору. — Отпусти его. — Сивэ осторожно поднялась вслед за мастером по ступенькам. — Вокруг полно хороших людей, что могут помочь тебе пережить печаль утраты, — положила руку ему на плечо, — раз ты не можешь довериться мне. Он сбросил ее руку с плеча, вновь оттолкнул и выпалил с яростью в глазах: — Хорошие люди? О каких хороших людях ты говоришь? О тех, что обрекли его на смерть? Или о тех, что требовали ему больших мук? А может, о тех, что еще смеют смотреть мне в глаза?! — Маскад, Виван бы не хотел... — Не смей говорить за него! Откуда тебе знать, чего он хотел?! Тебя даже не было рядом в его последние ночи! — Но терзать его тело! — Девушка вцепилась в его плечо. — Маскад, очнись же! Это не выход, пойми! — Сив, уйди, прошу! — Маскад вырвался из ее рук, схватился за голову. — Дорогой мой... Маскад... — он отходил назад от Сивэ, а она все шла за ним, протягивая к нему руки. — У меня сердце разрывается. Я знаю, что и у тебя тоже... Так не доставляй нам больше боли. Придай же тело его огню. — Замолчи! — мотал головой из стороны в сторону, не видел перед собой ничего. — Уйди! Пока я не вышвырнул тебя! Он врезался в комод, снес с него подсвечник, чучело, стопки бумаг и развалился на нем, судорожно цепляясь за края, не в силах устоять на ногах. — Маскад? Тебе плохо? — Сивэ потянулась к нему, но остановилась, застыла на месте, заглянув ему в глаза. Маскад замер, обернувшись к ней, смотрел сквозь нее бешено, испуганно и все сильней вжимался в края комода, будто бы стремясь убежать. Спрятаться от огромной тени, зависшей над девушкой, тянущей вязкие бесформенные руки к Маскаду, распахивающей зубастую пасть и высовывающей свой мерзкий язык. — Дом тебя прогоняет... — в оцепенении прошептал он. А затем сорвался на крик: — Уходи же! Рядом с тобой мне становится только хуже! — Как ты так можешь! — Сивэ закрыла лицо руками, заплакала и выбежала из дома. А тень медленно отползла назад, залезла на стену и ушла в угол под потолком, и с любопытством стала наблюдать за хозяином дома, облизываясь и смеясь. И Маскад не отрывал от нее взгляд. И тень шептала: — Не отвернешься. А затем разделилась на несколько частей, пробежалась по стенам, ныряя в тени вещей, и, оторвавшись от стен, бросилась на мужчину и рассыпалась перед ним в пыль. Маскад подорвался с места, кинулся к двери, запинаясь и снося все со своего пути, и выбежал из дома. Обдуваемый холодным ветром, он шел, не разбирая дороги. Мимо мелькали лица, дома, вывески – и все одинаковые, нисколько не интересные, а даже отпугивающие своей какой-то особенной радостью и наслаждением жизнью. И Маскад злился на них, скалился, мысли смешивались в одну беспорядочную кучу. А ноги несли его все дальше. — ...отказался повиноваться Рукотворцам? Не смог убить еретика и жену его с младенцем на руках. Неужели все так и было? Маскад очнулся резко, словно выдернул его кто из забвения. Он огляделся: как пришел в таверну, совершенно не помнил; за барной стойкой рядом с ним с озабоченным видом сидел его старый друг и терпеливо ждал ответа. — Хальс? — Не верил Маскад своим глазам. Тусклые глаза, морщины на лице – не таким видел он друга несколько месяцев назад. — Давно я здесь? — Давно ли? — От неожиданного вопроса Хальс растерялся. — Ну как... Пару часов? — И... — Маскад посмотрел на него, вцепился в пустой стакан. — И много чего я тебе рассказал? Хальс молча окинул друга серьезным взглядом. А затем, спустя несколько долгих минут молчания, произнес: — Ты понимаешь, что это недопустимое колдовство даже для приближенных к Ордену? Маскад кивнул, попросил наполнить стакан. — Что мне делать? — сложив руки на барную стойку, прошептал он. — Я схожу с ума. Мне мерещится всякое... И я ненавижу всех вокруг, боюсь и не хочу останавливаться, и одновременно хочу. Хочу его улыбку, голос, руки... вернуть бы. Ты ведь умный, Хальс. Не зря же я каким-то чудом встретил тебя именно сейчас. Подскажи мне выход. Хальс молчал. Потупил взгляд, сцепил руки в замок и сгорбился. Он выслушал историю Маскада терпеливо, отчасти понимая его действия, но как бы сам поступил, он не знал, как не знал, какое решение может скрываться за этими событиями. — Теперь я даже допускаю мысль, что лучше б он тогда согласился, — говорил Маскад, держа перед собой пенный стакан. — Мы бы пережили это вместе, мы бы, наверное, смогли... — Тогда тебе лучше признаться в сотворенном. Маскад поднял удивленные глаза на Хальса. — Ты задницей слушал меня? Я не хочу связываться ни с кем из городских! Полудурья населяют этот город! — Он с грохотом поставил стакан на стойку и резко поднялся, опрокидывая стул. Немногочисленные посетители таверны обратили на него возмущенные взгляды. — Что вылупились? Изверги, нелюди кругом! — Маскад, сядь. Не стоит привлекать внимание... — Я, пожалуй, пойду. Маскад развернулся и быстрыми шагами направился к выходу. Хальс бросил на стойку несколько монет и кинулся за другом. — Постой, Маскад! — перекрикивал Хальс гул людей на улице. — Куда ты? — Я забрал жизни! — шипел Маскад, не оборачиваясь. — Стоит ли мне самому жить? — Ты просто запутался. — Ничего себе, запутался, — усмехнулся Маскад. — Попробуй жить дальше, стань сильней. — Мне без Вивана нет жизни. — Тогда закончи, — Хальс говорил четко и уверенно, словно с давних пор знал, что предстоит ему сказать подобные слова. — Закончи ритуал. Может, тебе добровольная жертва нужна? Я согласен. — Не смейся надо мной. — Я серьезно. Ничего не могу делать, постоянно хочется пойти и повеситься, да инстинкт самосохранения сильный. А так хоть моя смерть принесет пользу. — Да пошел ты. — Маскад свернул за угол и ускорил шаг, желая поскорей оторваться от ставшего навязчивым друга. — Постой! — Догонял его Хальс. — Я правда хочу помочь тебе. Чем смогу. Сам посуди, из меня хорошая жертва. Меня никто не хватится, по сравнению с тем мальчишкой. Я не доставлю тебе хлопот. И, может, именно согласия жертвы на добровольную смерть во имя воскрешения другого, чужого ей человека не хватает? Маскад не останавливался, шел вперед. Хальс обернул его на себя. — Я же дело говорю, Маскад. Послушай меня! — Я не хочу убивать, — как-то жалобно произнес Маскад. Он смотрел перед собой на высокий забор, искал что-нибудь, что могло бы привлечь его внимание. Хоть что-то. Но глаза его сами косились в сторону тени, извивающейся голодной змеей. Смеющейся над ним, безобразной тени. И, сжав кулаки, отворачиваясь от Хальса, согласно кивнул. В тишине они спустились в подвал. Холодное помещение отпугивало, прогоняло прочь, но двое его посетителя не могли отступиться от цели. Маскад зажег свечи и закрыл тяжелую дверь. Он почувствовал себя неуверенно, стоял спиной к Хальсу, размышляя, что же делать, и стараясь не уходить в русло морали и нравственности. — Я могу взглянуть на Вивана ближе? Маскад вздрогнул. Хальс стоял у металлического стола, мягко улыбался и, казалось, был совершенно спокоен. Он обводил любопытными глазами помещение и отстукивал пальцами по столу ритм веселой песенки. — Я не знаю, — честно ответил Маскад. — Не могу сказать, что хочу этого. Извини. — Ничего. Просто любопытно, ради кого я отдам свою жизнь. Я же не видел Вивана никогда. Не справедливо, не находишь? Маскад вздохнул, подошел к столу, наклонился и осторожно потянул на себя матрац. Хальс стянул простынь и охнул. Пятна на лице Вивана стали насыщеннее, больше, и цвет кожи теперь даже отдаленно не напоминал живого человека. — Еще не поздно? — Хальс не рискнул дотронуться до зеленоватой кожи. — Он непрезентабельно выглядит. — Как и для тебя, — Маскад убрал матрац обратно под стол, нежно проводя пальцами по мертвой руке, будто бы успокаивая возлюбленного. — Нет гарантии, что ритуал пройдет удачно. — Я это чувствую, не переживай. Мне располагаться на столе? — Наверное, — пожал плечами, — если хочешь. — Могу на полу? Я хочу, чтобы ты и меня, и Вивана видел. Маскад слабо кивнул, скрестил руки на груди. — Я кое-что забыл. Хальс поймал его за локоть, прижал к себе, обнял со спины, прижимаясь щекой к виску. Горячая кожа обжигала, и Маскаду теперь невыносимо хотелось прильнуть к холодному телу, снять с себя этот жар, остыть, заморозить все вокруг. — Что ты делаешь? — Он ощущал, как вздрагивает грудь Хальса, как медленно спускаются вниз по животу его мозолистые руки. — Я хочу обмен. — Нет. Хальс замер от того, как часто бьется сердце друга. — Выметайся, — отвечал Маскад. — Ты меня не понял. — Мое мнение спустя десять лет не изменилось. Я не буду с тобой спать. — Ты кое-чего не знаешь... — И не хочу знать. Убирайся. Это омерзительно. — Можно мне хотя бы не отнимать от тебя рук? — Хальс прикоснулся к его щеке, в голосе его появилась незаметная ранее грусть. — У тебя все получится, Маскад. Просто скажи, что мне делать. — Ложись. — Мне раздеваться? — Рубашку. Руки Маскада вновь дрожали, когда он вкладывал в рот добровольной жертвы смесь трав и личинок, а тот умудрялся облизывать его пальцы. Дрожали и тогда, когда шил губы, и руки Хальса били его так сильно, что Маскаду еле удавалось удержаться на нем. Хальс страшно покраснел и дергался, и Маскад, прижимая того к полу, жалел, что ничем не связал старого друга или не воспользовался гвоздями. Вычерчивая же на груди магические знаки, постоянно прерывался в чтении заклятья, отвлекаясь на сжимающие его бедра окровавленные руки. Свечи, казалось, слишком ярко светили, треск их жара заполонил комнату, а от духоты и сладкого запаха должно было стошнить с минуты на минуту. Маскад гладил щеки Хальса, когда тот уже не мог сдерживать слезы, поцеловал в лоб, когда тело выгнулось страшной дугой. А Хальс все продолжал сжимать пальцы, не позволяя тому подняться. — Отпусти, — шептал Маскад, склоняясь над его ухом и не прекращая попытки разжать его пальцы. — Мне нужно закончить. Хальс сипел, горло и грудь его непрерывно содрогались от нехватки кислорода. Глаза закатились, обнажая алые нити на белках. Тень хищно подползла к Маскаду и откинула в угол комнаты нож, затем устроилась на лице добровольной жертвы, пугая до ледяного пота. — Отпусти... Пусти же! — заревел он, наблюдая последние секунды друга. — Нет! Тень растворилась в багровой коже. Хальс резко разжал пальцы и отшвырнул Маскада к двери. Маскад приложился головой, но тут же поднялся на ноги. Одержимый уже направлялся к ножу. Маскад со всех ног бросился к нему, но не успел. Он врезался в Хальса, ритуальный нож порезал его бок. — Х-хальс-с? — Поднял Маскад на друга непонимающий взгляд. Схватился за бок, навалился на одержимого, закрыл рукой ему лицо и оттолкнул. Упал на колени, взвыл, со всей силы зажимая бок. Хальс ударился о стеллаж, потянул его на себя и оказался прижат им к полу среди разбитого стекла, трав и инструментов. Маскад, шатаясь, подошел к столу, облокотился на край, но ноги не держали, и свалился на пол. Живот схватило чудовищной болью, и Маскад лег на бок рядом с юношей. — В-вива-ан..? — Заглядывал он в бесстрастные глаза, ища в них хоть малый проблеск жизни. Провел ладонью по щеке, пальцами по бровям, скулам, подбородку, пачкая их своей кровью. Пригладил волосы, ставшие жесткими и грязными. Кожа шеи, рубцы и нитки, плечи, угловатые локти, запястья, выпуклые яркие вены, одеревеневшие пальцы. Маскад нежно касался Вивана, медленно, шепча: — Ты не бойся, мой милый. Я в-все исправлю. Он поцеловал юношу в губы, когда мощные руки схватили его за лодыжки и резко дернули назад. Маскад скользил пальцами по каменному полу, пытаясь зацепиться за края чуть заметно выпирающих камней, но все безуспешно. Оттащив от мертвеца в противоположный край мастерской, Хальс перевернул его, приложив головой об пол, сел сверху, сорвал с шеи колбу, бросил в стену и вцепился пальцами в горло. Колбочка разбилась, осыпалась мелким стеклом на пол, а дымок взметнулся вверх и затерялся в непроглядной тьме, скопившейся под самым потолком. Маскад безуспешно хватал ртом воздух, ощущая себя на месте своих жертв, но вместо воздуха получал лишь капли пота и крови душащего его Хальса. Колотил его руки, старался отодрать от шеи, но был не столь силен. Краем глаза Маскад видел пятки возлюбленного, перед глазами встала картинка широко улыбающегося лопоухого юноши. И, прикрыв веки, дрожащими губами произнес: — Прости меня, солнышко... Тело Хальса безвольно свалилось рядом с Маскадом. Четыре тени стояли возле стен, а пятая с наслаждением слизывала пленку с алых луж. Маскад откашливался, схватившись за живот. Он слышал жуткий шепот и не хотел открывать глаза.

— Кровью своей нас тревожить ты смел. Будет отныне ад – твой удел!

— раздался скрежет в его голове. Смех перекрывал все звуки, кроме одного: шаркающие шаги, которые Маскад узнал бы из тысячи других. Заботливые руки опустились на его голову, забирая боль, а голос, казавшийся секундой назад утерянным навсегда, напевом произносил его имя.