Рассказ Лавин

— Ты расскажешь мне? Лавин вздохнула, откинулась на спину, разметав руки по мягкому мху. Прислонившись плечом к широкому неровному стволу лесной ивы, я в тревоге наблюдала за сестрёнкой, но лицо её было спокойным. — Ты не перебивай только. Я этого не вынесу. — Она зажмурилась — лишь на миг, и снова в её больших карих глазах отразились яркие звёзды. — Сразу, когда ты ушла на вышку, я пошла на огород — мама сказала, надо морковку полить… А кинжал не взяла с собой. Я его тогда весь день с собой таскала, помнишь? А тут мне мама сказала, что ещё за глупости — оружие с собой в огород носить… Ещё измажу его землёй, потеряю и он там заржавеет… Ты же знаешь, как она его бережёт? Ты только положишь, а мама его сразу в руки. Ну вот. Я к колодцу ходила за водой для поливки, и на третий раз смотрю — ворон летит. Ворон у нас только один, у того тёмного Дядьки с окраины живёт на крыше, и никогда далеко оттуда не отлетает. И крыльями машет как-то невпопад — смотрю, а у него одно подпалено. И дым валит с той стороны, где дом его хозяина. Я — туда. И вёдра с водой с собой взяла. Не успела и пары шагов пройти, как с другого конца улицы выскакивает мелкий орк. За ним ещё трое. Я сперва замерла, а пока стояла, они уже на меня понеслись. Я ведро с водой схватила, воду на них выплеснула и ведро одному из них на голову напялила. Второму тоже самое, и назад бросилась. Один из орков за мной побежал, хотел схватить, но я его за ногу схватила, подержала так, он и шмякнулся на землю — только по голове мне успел врезать. У меня перед глазами все поплыло, но я всё равно скорей кинулась в дом, дверь заперла, а внутри нет никого. На заднем дворе уже маму нашла. Она хотела бежать меня искать. — Лавин! Беги сюда… — Мама прижала меня к себе, обняла. — Ты у меня умница, доченька, всё сумеешь… Вот, держи! — мамины руки привязали к поясу ножны с твоим кинжалом, а губы дотронулись до макушки. Она взяла моё лицо в ладони и посмотрела прямо в глаза. — Не ищи нас с папой. Ни сейчас, ни потом. А сейчас — беги в обход деревни и — туда, откуда пришли орки. Они там ещё нескоро появятся, они пойдут дальше… И о Хальвэ не вспоминай ни в коем случае. Ни о ком. Только о себе. Теперь — беги скорей! Скорей, Лавушка! Она сгребла меня в охапку, выставила за заднюю калитку и заперла её изнутри. Я дёрнула дверь, но она была ещё крепкой и держалась. — Мама! — я в отчаянии выхватила кинжал и — раз, два, три — рубанула по калитке. Когда я выскочила из пролома в двери, мамы во дворе не было. Я догнала её уже на дороге, вцепилась в мамины руки, обмотанные старой бордовой шалью и прижалась к ней всем телом, всеми нервами, всей душой. Страшно-то как… И зубы сжала, сдерживая вой — получился жалобный писк. Нет. Я не уйду, пытаясь спасти себя, я спасу себя, оставшись здесь — только вместе с другими — с мамой, папой, Хальвэ… На миг мамины руки прижали меня к себе, она судорожно вздохнула. Я подняла глаза. По её лицу, такому родному и всегда такому печальному, градом катились слёзы. Мама не плакала так давно… Что же это? Она взяла меня за руку, завела в дом, открыла дверцу нашего огромного, старого, но ещё не успевшего обветшать шкафа. — Сиди… здесь! — сжимая зубы и слёзы, проговорила она и заперла её за мной. — Дверцу… не ломай. Всё равно она крепкая! Лавин… я люблю тебя… И она ушла. Даже не попытавшись пошутить насчет того, что ей ещё в этот шкаф одежду внуков вешать. Даже не напомнив, какой мастер наш папа — сделал этот шкаф десять лет назад, а он до сих пор красуется. При том что он — кузнец…

***

Сколько я рубила в истерике твердые доски, после того как стихли за порогом мамины шаги? Я не помню. Помню только, что в конце концов от удара снаружи дверь слетела с петель сама. За ней, занеся топор, стояла дурацкая конструкция из кожи и металла, политая вонючей липкой кровью и украшенная заплывшим мутным глазом. Лишь спустя секунду я вспомнила, как это называется. — Надо же! Хихикает, человеческая тварь! — другой орк, гораздо больше первого, отодвинул в сторону топор подчинённого и с жуткой ухмылкой схватил меня за шиворот. Я поняла, что сквозь слёзы засмеялась в истерике над дурацким орком. Только непонятно было, скорее я от этого умру или наоборот. Меня вытащили из дома, и третий орк — совсем мелкий и колченогий — забросил в комнату с порога смоляной короткий факел. Мгновенно вспыхнули кровать и поленница у печки, дверь захлопнулась, отрезая треск и жар пламени. И потащились мы дальше. Кинжал у меня отобрали сразу же, как только я попыталась им воспользоваться. Конечно, я брыкалась и лягалась, но что же это за оружие — руки да ноги — здесь, сейчас и против этой мерзости? Безысходность закрадывалась медленно, аккуратно и противно — но что я могла поделать и с ней? — Посмотрим, как ты будешь хихикать сейчас, — ломая слоги и связки, прохихикал одноглазый орк вместо меня на жалком подобии всеобщего наречия. Горел дом Анушки-прачки, и меня швырнули в огонь лицом вперёд. Я зажмурилась. Жар опалил меня сразу всю и я почувствовала, как плавятся волосы. Как-то раз я опалила их свечкой. И даже в весенний костёр падала — Хальвэ вытащила меня в тот же миг. Теперь её рядом нет. Но где-то же она всё-таки есть! И она ждет меня, ей нужна моя помощь… Кто-то держал меня за руку. Я открыла глаза и увидела, как чья-то высокая фигура задвинула меня к себе за спину. — Хотите криков умирающего ребёнка, твари? Пошли прочь! Тонкие пальцы, сухие и горячие — сжимали мою руку. Взметнулся синий плащ, и ухмыляющихся орков как ветром сдуло. Они боялись. Боялись синего плаща моей спасительницы. Она присела передо мной на колени и я увидела, что это эльфийка. Её сияющее лицо в обрамлении жёстких каштановых волос сияло не так, как рассказывала мне мама. Только злость и обида — почти детские, но одновременно очень взрослые — были в этом лице. Никакой мудрости веков, никакой лёгкости и жизненной силы юности. Только злость. Ярость. И обида. — Держись ближе ко мне, хорошо? И она снова бросилась в бой. Но оставаться рядом с ней мне было нельзя. Дождавшись, пока эльфийка перестанет меня видеть, я бросилась в сторону Смотровой Вышки. Я знала, что мама с папой ушли туда. Среди горящих стен и падающих тел мелькали белые кони, и орки отступали под натиском их всадников. Эльфы пришли на помощь нашей деревне. Почему? Зачем? — Мама! Папа! Хальвэ?... Никого. Никого родного, живого среди развалин и горящих орочьих трупов, полностью покрывших собой тела людей. Реальность расслаивалась. Жар, копоть и дым — всё позади главного. Давно, давно уже не Лавин — крохотная девчушка десяти с половиной лет — рассказывала обо всём. Слова лились сами собой, сметая все границы. Девочки не должны ни лежать, ни сидеть, ни стоять, бросив оружие, у тел своих родных. Девочки не должны выживать под каменными плитами боли, тьмы и пустоты, закрывая собой горящие трупы, они должны жить. Да, пустота теперь давит. А они не должны. Так было раньше. Теперь этих границ нет. Безысходность смяла остатки сопротивления, задавила жажду действия и силу жизни в самый далёкий угол. Лавин резко, без долгих дальнейших «а вдруг» подчинилась ей. Она не кричала. Она снова уронила голову и лежала рядом, тихо всхлипывая, а в голове и сердце словно что-то сломалось. Только одна картина раз за разом крутилась перед глазами — Лавин переступает через горящее бревно, спотыкается о другое и летит на землю. Поднятие головы — и — прямо перед глазами, у самого лица — её рука. Мама лежит щекой в ворохе оплавленных волос, в сбившейся набок юбке, но с наброшенной на плечо курткой. Папина. А глаза… закрыты, будто зажмурилась на мгновение — не видеть огня. Лавин лежала, уткнувшись лицом в мамину ладонь, и ничего ей было не надо. Нет в живых ни-ко-го из всей её жизни. Что ещё здесь делать? Как жить без мамы, возможно ли это вообще? Надо уходить отсюда. Хотелось поднять кинжал, но не было сил. Тогда она просто шевельнула ногой, нащупывая носком тонкую рейку, на которой держались остатки крыши чьего-то дома. И изо всех оставшихся сил ударила её сапожком. На неё полетела тяжёлая тлеющая доска. Лавин накрыла мягкая тьма, и последнее, что она увидела — это тонкий белый стан, потерявший свой синий плащ, тонкую руку, ладошку и плечо, которым Она врезалась с размаху в падающую доску. Хальвэ очнулась. Зажмурилась. Снова открыла глаза. А Астэ, сьёжившись, как человеческое дитя, плакала в ладони.